Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 55)

Кенамон ищет Телемаха в залах дворца, но Феба говорит: «Прости, господин, царевич занят».

Кенамону кажется, что он видит, как Телемах негромко и поспешно разговаривает с Электрой.

Ему кажется, что он видит, как тот сидит, молчаливый и мрачный, рядом с Орестом, но, когда он подходит к микенцу, другой микенец, Пилад, делает шаг вперед, вставая между ним и сыном Одиссея, и говорит: «Царевичи совещаются. Спасибо».

Кенамон не уверен, как перевести это «спасибо», потому что оно, похоже, не столько является выражением благодарности или признательности, сколько обозначает «отвали и не суй свой нос, иноземец». Но он уже понял, что слишком глубоко в такие вопросы вдаваться не нужно, поэтому отваливает, как ему и сказали.

Только тогда, когда луна превращается в тоненький ноготь в вечернем небе, он застает Телемаха одного, в пустом дворе, где днем пытались упражняться в военном деле разрозненные остатки ополчения. Раненой рукой он держит щит, поднимает его, пихает вперед, оценивая его вес, морщится от боли. Так он продолжает некоторое время, никем не видимый, пока наконец Кенамон, кашлянув, не выходит из тени.

Телемах разворачивается, он готов сражаться зубами, взглядом, огнем и рычанием, а потом успокаивается, увидев египтянина, и смотрит в сторону, будто ему стало стыдно.

– Как твоя рука? – спрашивает Кенамон. Телемах не отвечает.

– Не стоит торопиться. Упражнения – дело хорошее, но, если сейчас перенапрячься, можно сделать только хуже.

Телемах бросается вперед, на невидимого врага, это неразумное движение, и его лицо перекашивается от боли, на лбу выступают яркие, заметные капли пота. Кенамон смотрит на него, не осуждая и не ругая, и, вероятно, именно эта странность, непривычность доброты, и заставляет Телемаха опустить оружие и положить его наконец на землю.

Он садится на землю, прислонившись к стене, подтянув колени к груди. Он не приглашает Кенамона сесть рядом, но через минуту тот садится все равно, по-дружески, в той же позе, что и молодой человек.

– Хочешь поговорить? – спрашивает наконец Кенамон. Телемах качает головой. – Ты молился? – Телемах колеблется, потом снова качает головой. – Что же ты. Если не можешь общаться с людьми, поговори хотя бы с богами, – советует Кенамон. – Вряд ли они тебя будут слушать, но высказаться всегда хорошо.

– И что я им скажу?

– Не знаю. То, что тебе нужно сказать, о чем не можешь поговорить ни с кем другим и со мной.

Телемах некоторое время думает над этим, лицо его краснеет, а пот высыхает и превращается в соленую корку.

Он хочет сказать: «Чтоб вас, чтоб вас, чтоб вас всех».

Он хочет сказать: «Простите меня, простите, простите».

Он хочет сказать: «Хоть бы я погиб».

Он хочет сказать: «Я так счастлив, что остался жив».

Он хочет сказать: «Все было совсем не так, как я себе представлял, и я не герой. Не герой. Не герой. Не герой».

Он хочет сказать…

Он сам толком не знает, что он хочет сказать. Он ничего толком больше не знает. Он так долго молчал, что слова в его сердце слиплись в ужасающий нелепый комок, в бурю невысказанного, и все так перемешалось, что теперь он сам не знает, где море, а где небо.

Но потом он все же говорит одну вещь – важную и правильную, и это по нашим временам необычно. Он смотрит Кенамону в глаза и просто говорит:

– Спасибо тебе.

Кенамон кивает, открывает рот, чтобы сказать «пожалуйста», или, может быть, «ты сделал все, что мог», или, может быть, даже «я горжусь тобой», но не успевает: произнеся вслух то истинное, то хрупкое, то, чего не осмелился бы высказать вслух никому другому, Телемах встает и уходит – чтобы не разорваться, не выплеснуть молнии из своей души на человека, который может, как это ни невероятно, быть его другом.

Ночью в тайном месте вдалеке от мужских глаз возмущается Клитемнестра.

– Что значит «опять откладывается»? Почему откладывается?

Семела уже привыкла к Клитемнестриным вспышкам – привыкла настолько, что уже и не замечает, что сейчас Клитемнестра вспыхнула. Микенская царица вышагивает туда-сюда и воздевает руки к небу.

Пенелопа стоит, освещенная луной, в дверях, позади нее – Эос, обе в плащах и покрывалах, скрывающих от глаз в ночи.

– Орест вернулся, – вздыхает Пенелопа. – На море его корабли, а в гавани Пилад, и нам придется искать другую возможность вывезти тебя.

– Орест? Он вернулся? Как он?

Пенелопе нужно мгновение на то, чтобы осмыслить эти слова, она не знает, как понимать внезапную дрожь в голосе Клитемнестры, ее восторженное воодушевление.

– Он… с ним все в порядке. Он такой же, как раньше.

– Он не пострадал во время путешествия? Бурь не было?

– Сейчас он во дворце, такой же надутый и молчаливый, как обычно.

– Он не надутый. Он никогда не дуется! Конечно, он расстроен, но он храбрый. Он у меня очень храбрый.

С тех пор как Орест был отправлен в Афины, мать видела его одиннадцать раз. Восемь из них он приезжал к ней, и стоял перед ней как примерный мальчик, и рассказывал все, что выучил, и показывал навыки, которые освоил. Дважды она навещала его и гордо стояла у окна, наблюдая за тем, как он обучается искусству войны. Однажды он бежал ночью во главе отряда воинов по тропинке к той лачуге, где они прятались с Эгистом, и бросил копье, которое убило ее любовника, потом на всякий случай пронзил его насквозь мечом, а после повернулся к матери. Но она уже сидела в седле, как приказал ей Эгист, скакала прочь, голова лошади устремлялась вперед, а ее собственная была повернута назад, чтобы видеть мужество сына-воина.

А значит, ей не пришлось объяснять сыну ничего из нижеследующего: что значит, когда у мальчика ломается голос, почему у него выросли волосы в неожиданных местах, как разговаривать с девочками, как заштопать одежду, как готовить, как судить в суде, когда прецедент неясен, и каким был его отец. Другие люди разъяснили ему некоторые из этих сложных вопросов – в последнем случае она удивилась бы, узнав, насколько хорошо Орест себе представляет, каким был Агамемнон как человек и как царь. Ей не пришлось слушать, как он, тринадцатилетний, бушует и топает ногами, провозглашая, что все на свете устроено ужасно несправедливо, просто ужасно несправедливо, и что его никто не понимает.

Ей не приходилось справляться с ним, когда он не желал есть то, что ему не нравится, или обзывал ее глупой и старой, или отказывался учиться и оскорблял учителей. Встречаясь с матерью, Орест вел себя идеально и поэтому оставил идеальное впечатление – как, впрочем, и она. Это Электре выпало жить рядом с Клитемнестрой все годы, пока та управляла царством, и говорите про Электру что хотите, но ее подростковая мрачность даже у меня вызывает восторг. Пенелопа же, конечно, видела все это и большее в собственном сыне и, вероятно, из-за этой близости к нему не понимает, когда Клитемнестра спрашивает о сыне, который хочет убить ее:

– Он хорошо кушает? А зубы натирает углем? Очень важно следить за зубами.

– Я понятия не имею о гигиене его зубов, – отвечает Пенелопа. – Но я видела, что Электра кладет ему еду в рот, когда он отказывается есть. Это очень странное поведение, но от голода он, значит, не умирает.

Клитемнестра резко кивает: хоть какая-то польза от этой девчонки.

– А его друзья, у него хорошие друзья?

– Среди воинов у него есть Ясон и Пилад, оба кажутся очень преданными.

– Пилад – хороший человек, не даст моего сына в обиду. Он много говорит обо мне?

– Можно сказать, ни о чем другом он и не говорит.

Клитемнестра всплескивает руками. Надо же, ее сын говорит о ней! Он вообще не очень-то разговорчив, но, по крайней мере, он думает про нее. Потом ей приходит в голову более важная мысль:

– Если Орест вернулся, значит, Электра ищет меня на острове?

– Объявлено, что нет. Объявлено: они верят, что ты сбежала.

– То, что объявлено, – это для дураков без воображения.

– Негласно, – признается Пенелопа, – Пилад и его воины каждый день ездят на охоту. Добытую дичь они привозят во дворец, к столу, как благодарность за мое радушие. Охотясь, они заглядывают в каждый дом, каждый уголок и в каждую лесную избушку на острове. Ясон отправился с воинами на Кефалонию, они там рыбачат в каждой бухте, пещере и гавани. Насколько я понимаю, рыбы они до сих пор не поймали.

– Они знают, что я здесь.

– Электра подозревает, в этом я уверена.

– Как же так? Ты ведь у нас вроде умная, уточка. Разве ты недостаточно умная?

– Может быть, – бормочет Пенелопа, – слухи о моем уме навредили мне. Может быть, твоя дочь тоже считает, что я умная.

– Но я в любом случае не могу оставаться здесь, – фыркает Клитемнестра, обводя царственным жестом помещение. – Тебе придется перевести меня в какое-то более безопасное место.

– Пока тебе вполне безопасно в доме Семелы. Мои женщины смотрят за дорогой. Если будет какой-то намек на опасность, тебя переведут.

– Почему я не могу вернуться в храм? Там было еще хуже, чем в этом домишке, но, по крайней мере, там я была в убежище!

– Электра предложила награду некоторым женщинам на острове, чтобы они следили за храмами. Конечно, они подчинились ей, чтобы не считаться предательницами.

Улыбка Клитемнестры похожа на улыбку крокодила.

– Но они рассказали об этом тебе. Конечно. Что сказал бы мой сын, если бы знал, чем вдовы Итаки на самом деле заняты в темноте?