Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 46)

– Большинство людей просыпается, когда неподалеку кого-то режут.

– А я не проснулся! Может, меня одурманили? Отравили?

– Ты ел или пил что-нибудь необычное прошлым вечером?

Ему хочется сказать «да». Как было бы удобно, если бы ответ был «да». Но увы. Пенелопа вздыхает.

– Ты был… близок с Зосимой в Спарте, да?

Его глаза вспыхивают.

– Я знал множество развратниц.

– Но она не была таковой. Она была дочерью могущественного человека.

– Даже царицы бывают распутными время от времени.

За спиной Пенелопы усмехается Лефтерий, одобрительно кивая своему царевичу. Лефтерий считает, что царь Спарты проживет вовсе не так долго, как сам надеется, с учетом того, каким он стал толстым и несдержанным. Мудрый капитан всегда присматривается к молодой крови.

– У нее был ребенок. Твой ребенок?

Никострат не отвечает.

– Кто решил бросить его умирать? Ты или твой отец?

Он не отвечает.

Пенелопе кажется, что тут ее должны захлестнуть эмоции. Ведь ее тоже бросили умирать: собственный отец Икарий выкинул ее с утеса. Она не слышала больше ни об одном младенце, как и она, спасенном от злой судьбы утками, а потому считает, что должна пылко сопереживать всем брошенным детям, также рожденным во грехе. Однако сейчас она не чувствует ничего, разве что усталость. Она чувствует усталость уже так давно.

– Пожалуйста, оставайся в храме, Никострат, – говорит она. – Если ты покинешь это священное место, это будет нехорошо для тебя.

Он хмуро глядит ей в спину, когда она направляется к выходу.

Возвращаясь во дворец, она смотрит по сторонам и замечает взгляд мужчины, направленный на нее.

Он стоит на овечьем рынке, изучая шерсть с таким видом, будто никогда не встречал овец: лоб сурово нахмурен, пальцы обхватывают подбородок, – и кивает каким-то своим меркантильным мыслям. Но когда она проходит мимо, его взгляд сталкивается с ее, и они оба отворачиваются, пока Лефтерий не заметил.

И лишь оказавшись у дворцовых ворот, окруженных спартанской броней, Пенелопа поворачивается к Эос и шепчет:

– Пошли за Уранией. Скажи ей, что Кенамон за пределами дворца.

– Египтянин? – шипит Эос, напоказ поправляя покрывало Пенелопы. – Как?

– Я не знаю. Но нам нужно доставить его в безопасное место, пока Менелай не узнал. Ступай.

Тут она снова поднимает голову и, видя стоящего перед ней спартанца с копьем, щебечет:

– О, прелестно, я уже чувствую себя защищенной! – а Эос спешит прочь.

К обеду вонь в пиршественном зале становится практически невыносимой.

Менелай не разрешил женихам выходить.

И садиться.

И пить.

И опорожняться.

Первым падает старый Эвпейт, отец Антиноя. Полибий едва не вскрикивает от облегчения и страдания, благодарный за то, что его соперник пал раньше него, но и сам на грани того, чтобы упасть и больше не подняться. Антиной помогает отцу встать: нет вреда в том, чтобы проявить капельку сыновней почтительности перед этими людьми, пусть даже его щеки пылают от стыда. Менелай, усмехаясь, боком развалился на троне Одиссея.

– Однажды я провел шесть дней и ночей без сна, сражаясь под стенами Трои, – снисходит он, когда падает еще один человек. – Но это случилось тогда, когда мужчины были мужчинами.

Среди женихов стоят и микенцы: Пилад, Ясон, но не жрец Клейтос. Они стоят впереди всех. Менелай одаряет их улыбкой, когда приносят еду – для спартанского царя, само собой, не для других. Он раздумывает, которого из двух выбрать преступником, кто из ближайших соратников Ореста возьмет на себя вину. А почему нет? Логично, если подумать, что у безумного микенского царя такие же безумные микенские придворные, которые легко могли убить женщину в спальне Никострата. Логика безумия – она сама по себе истина.

Орест все еще наверху, в своих покоях, спит глубоким сном, навеянным вином и маком. Фурии дремлют на крыше над его комнатой, будто бы убаюканные тем же зельем, что усыпило царя. Лучше не тревожить бедного мальчика подобными вещами. Ему и так достаточно печалей.

– Где Электра? – шепчет Пенелопа, скользя по дворцу в сопровождении женщин.

– Со своей прислугой, молится.

– Найдите ее.

Феба, кивнув, исчезает. Автоноя занимает ее место, заполняя брешь, оставленную ушедшей служанкой. Сейчас как никогда важно, чтобы Пенелопа не ходила без сопровождения. Женщина без сопровождения почти так же опасна, как мужчина.

– Я говорила с Мелиттой, Мелантой, Фебой и прочими, кто был рядом с комнатой Никострата прошлой ночью. Чаще всего спартанки выгоняли их – сама Зосима настаивала, чтобы наши девушки держались подальше от спартанских комнат. Они даже не позволили нам менять лампы, разве что в спальне Электры. Но Меланта, похоже, видела кое-что, какую-то ссору.

– С кем? Когда?

– Перед ужином, до того как Орест заболел, микенец Пилад спорил с Электрой в тени под лестницей. Меланта говорит: Электра ударила его по лицу.

– Правда? Это… почти приятная неожиданность.

– Ты считаешь, что Зосиму убил Никострат?

– По всему выходит, что так и есть.

– Почему? И зачем твердит, что он все время спал, если тело лежало прямо у его кровати?

Автоноя цокает языком. Она любит ясные ответы и простые решения. Они выигрывают время, а время – одна из тех немногих вещей, которые хоть иногда принадлежат ей.

– Тело убрали?

– Да и комнату вымыли.

– Я хотела бы поговорить с другой служанкой Елены, Трифосой.

– Она со своей госпожой.

– Мне нужно поговорить с ней наедине.

– Я это устрою.

– А еще мне нужно поговорить с Электрой и, если удастся вырвать его из когтей Менелая, с Пиладом. Если Никострат невиновен, тогда это убийство выгоднее всего тем же людям, которые пойдут на все, лишь бы Орест не плыл в Спарту. Как там наш царственный больной?

– Клейтос что-то дал ему, и он спит. Сон очень глубокий.

И снова в голосе Автонои недоверие. По ее мнению, лучший гость – это спящий гость, но сегодня любая хорошая новость готова обернуться ловушкой.

Трифосу, с серым, застывшим лицом, они находят рядом с Еленой; замерев, она смотрит в никуда и ничего не видит, словно в этом месте ей больше не на что смотреть.

– Сестра! – с дрожью восклицает Елена со своей софы, когда Пенелопа подходит. – О, драгоценная сестра, добрая сестра, ты видела Никострата? Дорогой мальчик в порядке? О, мой дорогой мальчик, о, сердце, мое сердце, я просто, я даже…

– Елена, – сухо прерывает ее Пенелопа, думая при этом, что, возможно, впервые с самого детства называет ее по имени, а не «сестра», «царица» или «эта женщина». На мгновение это ошеломляет, но затем она, встряхнувшись, переводит взгляд на оставшуюся в живых служанку Елены. – Мне нужно поговорить с Трифосой.

Услышав свое имя, Трифоса медленно поднимает глаза, словно ей требуется время, чтобы осознать, чтобы понять: ах, да, это же обо мне говорят, меня зовут. Она стара, эта женщина, для служанки царицы. Девушкам помоложе давно следовало бы занять ее место, а ей – выйти замуж или начать следить за детьми, а не за взрослыми женщинами.

– С Трифосой? – хнычет Елена. – Вы же не заберете ее у меня надолго?

– Конечно, нет, – заверяет Пенелопа и, заметив, что у двоюродной сестры глаза на мокром месте и нижняя губа дрожит, добавляет еще мягче, чем прежде: – Все будет хорошо.

Тут Елена издает тихий вскрик. Это едва слышное «ах!», словно она наступила голой ступней на острый камешек – мелочь, что пришла и ушла, случилась и забылась, но все же болит – о небо, как болит. Однако не успевает никто спросить, все ли с ней в порядке, как она уже закрывает глаза и отворачивается, словно не желает говорить о своем горе, дабы это горе не увеличивать.

Трифоса стоит в тени осыпающейся стены, Автоноя – справа, Пенелопа – прямо перед ней. Спартанка не смотрит на царицу Итаки, изучая свои ноги, словно лишь сейчас с удивлением обнаружила, что и на них сказываются усталость и неумолимый бег времени.

Все это заметно смущает Пенелопу, надеявшуюся на более эмоциональное начало разговора.

– Трифоса, – все-таки окликает она, – расскажи мне о прошлом вечере.