Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 45)

– Как я и говорила, ты волен делать все, что сочтешь нужным. Но, помня о тучах, нависших над твоим сыном…

– Рассказывай. Посмотрим, что ты там придумала, женушка Одиссея.

– Что, если бы нам удалось очистить имя твоего сына – если бы нашлись доказательства того, что кто-то другой совершил это ужасное деяние?

– А, понимаю. Хочешь выиграть время, пару недель, может быть, месяц – сколько там ты ткала тот знаменитый саван: год, два? Я не жених, царица. Я не стану ждать до следующего лета, пока ты наиграешься.

– Всего семь дней. Чтобы люди увидели, что мы сделали все, что могли. Тщательно разобрались в этой истории, чтобы выяснить, нарушил ли твой сын священные законы гостеприимства или – а я уверена, что так и будет – кто-то другой злонамеренно навлек на него подозрения. Если выяснится последнее, я лично, сгорая от стыда за то, что честь моего дома была запятнана, отправлю каждому царю весть о невиновности твоего сына. Знаю: я всего лишь женщина, но надеюсь, что славные мужи Греции смогут поверить клятве жены Одиссея.

– Семь дней… – задумчиво тянет Менелай. – Три. Три дня твоему… мудрейшему совету на то, чтобы провести расследование. Доказать невиновность моего сына и найти какого-нибудь другого… преступника. Может быть, микенца? Одного из людей Ореста, столь же безумного, как и его господин?

– Орест, конечно, останется во дворце.

– Конечно, останется. Раз уж все делается как следует… конечно. Естественно, и мои солдаты останутся, чтобы охранять его. Чтобы убедиться, что случившееся с блудливой служанкой не случится с моим дорогим племянником.

– Естественно. Тут не может быть излишних предосторожностей.

– И, возможно, когда твое расследование завершится, помимо уведомления царей Греции в невиновности моего сына, мы сможем вместе подумать, нет ли решения для проблемы Итаки. Я слишком долго пренебрегал родиной моего доброго друга Одиссея, позволял тебе чахнуть здесь в одиночестве. Пришло время мне исправить это и взять на себя ответственность, как и следует брату.

– Ты так заботлив.

– Ты так мудра.

– Что ж, – Пенелопа коротко кланяется, практически кивает, – значит, мы договорились.

– Сестра, – соглашается он и, не дав никому заговорить, пискнуть, махнуть рукой или возразить, протягивает руки, хватает ее за плечи и целует, сначала в левую щеку, а затем в правую, на мгновение обдав теплым дыханием ухо и потревожив выбившуюся прядку волос. Ему следует что-то сказать, шепнуть какую-нибудь скрытую угрозу, воспользовавшись этой интимной близостью, но он просто дышит, только дышит. А затем наконец отпускает ее и, коротко махнув рукой советникам, выходит из комнаты.

Старейшины Итаки дружно выдыхают, не замечая, что почти не дышали, пока за царем Спарты не закрылась дверь.

Пенелопа поворачивается к ним лицом.

Первым начинает говорить Эгиптий, что удивляет практически всех. Он смотрит на Пенелопу, на своих товарищей, снова на нее и выпаливает:

– Что, во имя Афины, ты натворила?

– Я выторговала нам три дня, – сухо отвечает она. – Три дня, чтобы не позволить забрать Ореста в Спарту, откуда он ни за что не выберется живым, если вообще туда доберется. Три дня, чтобы выяснить, что случилось с Зосимой. Три дня, чтобы спасти западные острова.

Старики стоят разинув рты. Наконец она хлопает в ладоши.

– Ну так вперед! – раздается ее команда. – У нас куча дел!

Глава 26

Суета, суета, суета!

Кровь отмывают с пола.

Елена лежит на софе, предоставляя желающим возможность обмахивать ее веером.

– Мое бедное сердце, – хнычет она. – Оно разобьется! Наверняка разобьется!

– Ну-ну, сестра, – вздыхает Пенелопа, проходя мимо. – Я уверена: все будет хорошо.

Услышав это, Елена разражается слезами с такой силой и чувством, что на одно пугающее мгновение Пенелопе кажется, что, возможно, эти слезы искренние.

Спартанские солдаты сторожат ворота дворца, стоят на его стенах, охраняют его входы. Они собирают всех мутноглазых женихов и прочих похмельных гостей, которые провели здесь ночь, и ведут их всех, вонючих и потеющих, в пиршественный зал. Менелай расхаживает перед ними, ухмыляется Антиною, треплет по щеке Эвримаха. Даже их отцы попали в сеть и стоят сейчас, покачиваясь на нетвердых ногах.

Никто из них, ни один из мужчин Итаки, не дает отпора.

– Что это? – требовательно спрашивает Пенелопа при виде собравшихся мужчин.

– Сестра! – восклицает Менелай, сверкая глазами, и взмахом руки обводит зал. – Чтобы помочь твоему расследованию, я собрал всех подозреваемых. Они не покинут этот зал, пока мы не найдем того, кто совершил это преступление, сколько бы времени на это ни потребовалось.

– Благодарю тебя, брат, – отвечает Пенелопа, – но, смею заверить, в этом нет необходимости.

– Еще как есть, – возражает он быстро и весело. – Ты сама так сказала. Чтобы поймать того, кто это сделал, и очистить имя моего сына, нужно сделать все возможное.

Вскоре отцы плененных женихов собираются у ворот дворца, требуя встречи с сыновьями. Они даже подумывали принести копья и мечи, чтобы стучать ими в ворота. Но стоящие на страже спартанцы отлично вооружены и одеты в полную броню, и даже встревоженным родителям не кажется мудрым подстрекать лучших воинов Греции к унижению действием.

Медон пытается успокоить собравшихся.

– Все будет хорошо, – повторяет он. – Все будет…

– Что Менелай творит? Он не царь Итаки! Он не может удерживать наших парней!

– Пока мы не разберемся с этим делом, славный царь Спарты будет помогать нам в расследовании…

Рев, смятение. Дворец захвачен, их сыновья в плену, и никто даже не оказал сопротивления.

Пенелопа отправляется в храм Афины.

Спартанские солдаты идут за ней, ради ее же безопасности, разумеется. Лефтерий настаивает на этом и даже отправляется с ней лично: одна женщина уже мертва, говорит он, нельзя допустить, чтобы еще одна была убита.

– Чудесное место для свадьбы, – замечает спартанец, когда они заходят под прохладную сень храма. – Повезло тебе, старушка.

Пенелопа не обращает на него внимания, направляясь прямо в самую темную часть храма, к низкой дверце, ведущей в тайную келью жрецов. Клейтос, хоть он и жрец Аполлона, а не Афины, о чем не устает напоминать, теперь подходит явно встревоженный: есть ли новости, что происходит? Но от него отмахиваются так бесцеремонно, что щеки жреца вспыхивают.

В маленькой квадратной келье находится Никострат; проснувшийся, совершенно трезвый, он меряет шагами комнатушку, в которой жрец обычно получает подношения – те, что так легко перепутать со взятками, – за различные услуги. Он мечется, крутится на месте и испускает рык, увидев итакийскую царицу. Он вымылся, но в одной ушной раковине осталась капелька крови, которую он пропустил. Мне это кажется очаровательным, но, поскольку мы на священной земле моей сестры, я не присматриваюсь и не приближаюсь.

– Что ты здесь делаешь? – требует он ответа. – Где мой отец?

– Твой отец во дворце моего мужа, допрашивает каждого мужчину в попытке доказать твою невиновность.

– Я правда невиновен.

– Конечно, невиновен, ты ведь сын Менелая, – соглашается Пенелопа. – Но чтобы доказать это окончательно, к вящему удовлетворению всех остальных царевичей и царей, нужно как следует поработать. Расскажи мне, что произошло той ночью.

– Мне незачем что-то тебе рассказывать.

– Правда? Я – жена царя здешних земель. В отсутствие мужа я представляю его интересы. Более того, мне доверяют. В отличие от моих сестер, в отличие от прочих женщин Греции, с моим словом считаются, его уважают. Я многим пожертвовала, чтобы все было именно так. Если я поклянусь, что ты невиновен, этому поверят, ведь всем известно, что я никогда не даю ложных клятв.

Никострат пытается нависнуть над ней, как и его отец, но также терпит неудачу. В отличие от отца, ему не удается превратить провальное запугивание в плавное движение, поэтому он приваливается к стене, как обиженный ребенок, кем, по сути, и является, горбит спину, выпячивает подбородок; он явно не может поверить тому, насколько все несправедливо.

– Орест слетел с катушек. Мы отнесли его в постель, потом я пошел к себе. Вот и все.

– Ты не видел Зосиму?

– Нет. Она, наверное, ухаживала за женой моего отца.

– Она не подходила к тебе?

– Нет, я же сказал.

– Было ли что-то необычное у тебя в комнате, на пути к ней? Хоть что-нибудь?

– Нет. Я пошел в свою комнату, я… Я лег, а затем проснулся.

– Ты снял одежду, умылся.

– Я не помню.

– Ты не запомнил этого?

Он качает головой. Внезапное просветление заставляет его испугаться, но затем натренированная бездумность возвращает свои позиции, и он снова чувствует лишь возмущение, злость и обиду.

– И ты не помнишь, как прямо перед тобой убили женщину?

– Я же сказал: я спал.