Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 33)
– Если мне придется терпеть визит царя, я сам должен выглядеть как царь, – заявляет он. – Я, знаете ли, был аргонавтом!
– У тебя есть благовония? – спрашивает Пенелопа, пока Эос мокрыми руками пытается пригладить тонкие седые патлы Лаэрта в более-менее достойно выглядящую копну.
– Благовония? На кой мне благовония?
Пенелопа стучит в дверь к Электре.
– Анаит! – зовет она. – Скажи, что у тебя есть что-нибудь ритуальное для курительниц.
Глава 20
Менелай приходит в дом Лаэрта.
Женщины Итаки – эти воительницы, прячущиеся на самом виду, ведь кого удивит, что вдове приходится носить с собой топор, если она сама рубит дрова, а ее дочь использует лук для охоты на кроликов? – наблюдали за тем, как спартанский царь и его воины отправились на свою охоту.
Они следили за его загонщиками и воинами на единственной извилистой дороге, огибающей изрезанный край острова, и Менелай, имея множество возможностей разбить лагерь или направиться туда, где может бродить кабан или даже какой-нибудь отважный олень, ими ни разу не воспользовался.
Более того, женщины пришли к выводу, что он не отправился на ферму Лаэрта прямиком из дворца лишь потому, что его люди – даже соглядатаи – не знали точного пути. Но не ст
И вот даже фурии затихают при приближении Менелая с его бронзовым отрядом. Они кучкуются на стене фермы Лаэрта и смотрят на спартанского царя так, словно тот – один из них. Что же, гадаю я, видят их пылающие глаза в этом человеке? Кровь, все еще пятнающую его руки? Тени мертвецов, кружащие над ним, чьи призрачные руки тянутся к крылатым созданиям, а безъязыкие рты неслышимыми голосами взывают:
Лаэрт со своей служанкой Отонией ждут у ворот, когда подойдет Менелай с отрядом. Старому царю до сих пор не доводилось встречать спартанца: после пережитых в юности приключений и странствий по дальним морям он решил, что довольно с него диковинных земель и странной еды, он, спасибо большое, пожалуй, поживет спокойно. И непохоже, чтобы кто-нибудь важный сам стремился посетить Итаку. Но царь всегда узнает царя. Ожидание подчинения, чувство собственной значимости, готовность отрубить человеку голову за один только странный взгляд в твою сторону – все эти истинно царские черты ярко проявляются в обоих мужчинах. Чтобы усилить впечатление, Лаэрт даже надел свой лучший наряд, тот, который обычно приберегал для походов во дворец для получения ежегодной порции лести и благоговения, и расчесал свою редкую, встрепанную шевелюру, убрав космы с лица. Времени на то, чтобы отмыть ноги или натереть кожу маслом, ему не хватило, но и так сойдет. Цари Итаки всегда знали, как изобразить из себя этаких добродушных, приземленных монархов, близких к народу.
Колонна спартанцев выстраивается по обе стороны грязной дороги, построив для Менелая коридор к воротам, как и в тот раз, когда он сходил с корабля. Он натягивает поводья коня, остановившись у закованного в броню сопровождения, спешивается, отдает поводья стоящему рядом рабу и медленно приближается: с улыбкой, чуть склонив голову набок, разглядывая отца Одиссея. Никострат за его спиной так и не спешился и теперь, сияя броней, скрестив на груди руки, блуждает взглядом по недавно выстроенным стенам фермы, как будто прикидывает их обороноспособность.
Лаэрт при приближении Менелая не произносит ни слова, дожидаясь, пока заговорит явившийся с визитом царь. А Менелай, в свою очередь, ждет, что его поприветствует хозяин. И потому их накрывает молчание, и это молчание двух старых мечников, оценивающих длину клинков друг друга и размышляющих, каким будет предстоящий поединок и не проще ли отменить все и разойтись по домам.
А над ними дрожат от радости фурии, спрятавшие крылья, и ледяной ветер внезапно пролетает по полю, сгоняя с веток стаю ворон и заставляя кожу покрыться мурашками. Его холодного прикосновения довольно, чтобы нарушить молчание между царями, и именно Менелай, с улыбкой прижав руку к сердцу, изображает короткий, неглубокий поклон.
– Великий царь Лаэрт, – произносит он, – для меня честь наконец встретиться с тобой.
– Ты, должно быть, Менелай Спартанский, – отвечает Лаэрт, и не думая кланяться. – Таким я тебя и представлял. Что ж, заходи, раз пришел, отдохни с дороги.
С этими словами он резко разворачивается и шагает к распахнутой двери в дом. Менелай мгновение медлит. Он – исключительно по привычке – раздумывает, не срубить ли Лаэрту голову. Конечно, он не станет: это было бы не только чудовищным нарушением законов гостеприимства и всех заповедей богов, но и совершенно убийственным политическим ходом, способным даже его корону поставить под угрозу. Но, учитывая, что никто, кроме почившего Агамемнона, не осмеливался разговаривать со спартанским царем в таком тоне уже очень-очень давно, можно, по крайней мере, понять инстинктивную реакцию Менелая. Тем не менее вместо этого он сначала улыбается, затем смеется – нет, не смеется.
Здесь от двери до большого очага, согревающего старого царя зимними ночами, всего несколько шагов. Вокруг очага лежит овечья шкура, стоят несколько низких табуретов для гостей и кресло с высокой спинкой, принадлежащее самому Лаэрту. Рядом с креслом – Пенелопа, а подле нее застыла Электра, не отрывающая взгляда от двери. Эос прячется в тени, держа наготове поднос с водой, вином и блюдом с горсточкой фиг.
Менелай улыбается при виде Пенелопы, но, заметив Электру, резко останавливается.
– О Менелай, ты помнишь свою племянницу Электру? Какая у нас тут вышла милая семейная встреча, да? – заявляет Лаэрт, отмахиваясь от предложенного вина.
– Дядюшка, – произносит Электра, слегка склонив голову, – слышала о твоем прибытии на Итаку. Прости, что не успела встретить тебя на пристани.
Взгляд Менелая обегает комнату, считая двери, выискивая коридоры, а затем и сам он проходит чуть вперед. Он направляется прямо к очагу, опирается на него, помечая это священное место как свое. За ним входит Никострат в сопровождении Лефтерия и еще двух воинов, и внезапно в комнате становится очень тесно, потолок кажется слишком низким из-за высоких плюмажей спартанцев, и так много сердец бьется в напряженном ожидании.
– Электра, – восклицает Менелай, – какая внезапная, но исключительная радость!
– Действительно, – соглашается она легким, как дым над огнем, тоном. – Мы надеялись, что не придется беспокоить добрейшего царя Лаэрта, когда приплыли на Итаку для наших молений, но правду говорят: итакийцы – и впрямь самые гостеприимные хозяева.
– Именно так, правда? Ваши моления, ты говоришь, ваши…
– Что-то вроде паломничества. Именно на Итаке по велению богов и во имя справедливейшего отмщения была убита моя мать. И хотя ее смерть была совершенно заслуженной, жрецы Аполлона постановили, что, дабы смыть с себя грех матереубийства, брату желательно отправиться в путешествие по великим храмам всех богов, в конце которого, само собой, принести дары милостивой Афине в том месте, где Клитемнестра была справедливо лишена жизни. Мы надеялись завершить это дело без огласки, но, поскольку ты – часть семьи, полагаю, будет даже лучше, если вы, великие цари, проследите за исполнением взятых нами на себя обязательств.
Менелай переводит взгляд с Электры на Пенелопу.
– А наша добрая царица Итаки…
– Я попросила ее хранить это в тайне, – быстро вставляет Электра. – На ее плечах и так столько забот, и мы не хотели добавить новых. Когда добрый царь Лаэрт предложил нам кров вдали от любопытных глаз, место, где можно в тишине и спокойствии обратиться к богам с молитвой и благодарностью…
– Конечно, – голос Менелая как гладкий жемчуг, – все, как ты и сказала, – просто замечательные хозяева. Итак, все закончилось, да? Вы закончили и с молитвами, и с дарами, полагаю. И теперь, когда я здесь, что ж, плохой бы из меня был дядя, если бы я не проследил за благополучным завершением вашего путешествия. Дух моего брата преследовал бы меня вечность, если бы я не позаботился о его детях. «Менелай, – сказал бы он, я практически слышу его голос, слышу прямо сейчас. – Менелай, я отправился в Трою за твоей женой, так что ты должен отправиться за моими детьми на край земли, на край земли», – сказал бы он. И пусть виной мое глупое стариковское сердце, но вы заставили меня поволноваться, племянница. Когда я получил сообщение из Микен об исчезновении вас с братом, я подумал: «Менелай, ты худший из людей. Ты худший из всех братьев, худший дядя, и твоя кровь действительно проклята, как жрецы и говорили, ты подвел свою семью, а ведь нет ничего важнее семьи». А вы вот где. Разбили лагерь на Итаке. Молитесь. Это такое облегчение, что я готов расплакаться – вот взгляни, клянусь, у меня слеза в уголке глаза. Иди сюда, племянница.
Он хватает Электру, не дав той и слова сказать, и сжимает в поистине удушающих, костедробильных объятиях, буквально отрывая от земли. За спиной у отца Никострат, ковыряясь в зубах длинным, грязным ногтем, разглядывает Электру, и взгляд ее выпученных глаз пересекается с его, чтобы тут же скользнуть прочь. Ощерившись, Никострат наблюдает, как Менелай ставит племянницу на землю и обращает свое внимание на Пенелопу, с широкой улыбкой грозя той пальцем.