Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 32)

Ее двоюродная сестра кивает:

– Конечно. Ты всегда была намного умнее меня.

Очередной глоток. Елена закидывает голову вверх, наполовину прикрыв глаза. Она любуется игрой света на своей коже, прохладными поцелуями ветерка. Ее шея длинна, выбившиеся пряди волос вьются вокруг лица. Пенелопа поглощена этим зрелищем. Она никогда прежде не видела, чтобы женщина вроде нее, царской крови и воспитания, так откровенно наслаждалась своими ощущениями. Все это, конечно, совершенно невинно: тепло и холод, игра света и тени на коже, – но все равно возмутительно, запретно, волнующе. Елена наслаждается ощущением власти над собственным телом. Она слушает море, и ее это успокаивает. Она вдыхает аромат крошечных цветочков, карабкающихся по стене за ее спиной, и радуется ему. И самое странное – осмеливается не скрывать этого. Пенелопа чувствует, как все сжимается внутри, и на мгновение ей кажется, что это зависть.

– Тебе так повезло, сестрица, – бормочет наконец Елена, – что у тебя есть такое место, как Итака.

– Я-то думала, нас считают диким захолустьем, – отвечает Пенелопа. – «Отсталые» – думаю, будет самым мягким определением.

Елена открывает глаза и поворачивается к Пенелопе с откровенным удивлением на лице:

– Вовсе нет! Ну, то есть да, конечно, вы и правда здесь слегка на отшибе, и, откровенно говоря, иногда устаешь от рыбы, но не позволяй поэтам и сплетникам давить на тебя, не позволяй! Здесь потрясающая свежесть. Волшебная тишина и умиротворение. Я знаю, что эта земля сурова, а море может быть жестоким – о милая, таким жестоким, бедняжка моя, – но представляю себе, как мирно сидеть под защитой стен твоего прелестного садика. Так мирно вдали от всего.

Пенелопа оглядывает этот маленький клочок земли, крошечный огороженный садик в самом сердце дворца и, кажется, видит его в первый раз. Конечно, она и прежде не раз проводила здесь время, отдыхая, расслабляясь после долгого дня, но это удавалось редко и с каждым годом все реже. Ведь множество других мест требовало ее внимания: огород, фруктовые и оливковые рощи, пахотные поля, сокровищница – и та, о которой известно ее советникам-мужчинам, и другая, которую она скрывает чуть получше. А еще тайные комнаты Урании, где они плетут заговоры, чтобы удержать власть, кожевенная мастерская и рыбацкая пристань. Она и забыла, когда смотрела на все это, на царство, считающееся ее владениями, не как на работу, а как на нечто другое. Даже море превратилось из серебристого покрывала в живую угрозу, несущую опасность к ее берегам.

Как странно, думает она, смотреть сейчас и вспоминать, что эта земля – даже Итака – прекрасна. В последние месяцы, правда, она изредка вспоминала об этом, когда египтянин Кенамон, пойманный в момент тихого одиночества, подставлял руки под прохладные капли дождя и шептал: «Пусть небеса хранят тебя, моя госпожа».

В такие моменты Пенелопа никогда не останавливалась, чтобы спросить Кенамона, что он видит. Недопустимо царице и жениху обменяться больше чем парой слов, тем более наедине, поэтому, приняв деловой вид, она проносилась мимо, притворяясь, что ее ничуть не взволновал его шепот.

Теперь я целую ее пальцы, сажусь между Пенелопой и Еленой, беру их руки в свои, словно невидимый мостик между двумя молчащими женщинами.

«Созерцайте, – шепчу я, скользнув губами по щеке Пенелопы. – Созерцайте красоту».

Море тихо шумит за стенами, защищающими их от ледяных порывов переменчивого ветра. Облака бегут в вышине, пухлые и мягкие, еще не разбитые падением на твердую землю внизу. Пчелы жужжат, собирая последний летний нектар. Ящерица, сливающаяся по цвету с камнями, на которых греется, скользит прочь от шевельнувшей ногой Зосимы, а Елена Спартанская, Елена Троянская поднимает лицо к солнцу, впитывая все великолепие этого утра.

Затем у входа появляется Эос, положив конец этому моменту.

– Моя царица, – провозглашает она, эти слова слетают с ее губ, лишь когда рядом чужие, которые ожидают их, – вам сообщение от вашего прославленного отца.

Пенелопа скачет верхом в сопровождении Автонои.

Она ездит не так, как полагается добродетельной женщине: скромно, неспешно, на спокойной кобыле. Вместо этого она подтыкает подол между бедер, приникает к лошадиной шее и несется галопом по запутанным тропинкам, известным лишь пастушкам и их сторожевым псам. Я оглядываюсь в поисках моей дорогой сестрицы Артемиды – это ее тайные тропы, и хлещущие на них ветви и жалящие шипы собирают кровавую дань в ее честь, в честь священной хозяйки дремучих зарослей. До меня доходил слух, что не так давно ее видели охотящейся на этом острове, но мало кто из нашей родни обращает внимание на своенравную богиню, за исключением, пожалуй, Аполлона, но и тот подглядывает из зависти.

Ни следа ее присутствия – по крайней мере, заметного мне, что в отношении этой охотницы совсем не одно и то же.

Эос отправилась вперед – предупредить Анаит. Меланту послали в город – сообщить Урании. И теперь Пенелопа сама скачет на ферму Лаэрта. Солнце палит даже сквозь сломанные ветви и пеструю листву. Волосы выбиваются из кос, так торопится она к старому царю.

А фурии, конечно, ждут, завивая водоворот несчастий вокруг фермы Лаэрта, отчего еда горчит, зерно гниет, а на виноградную лозу обрушивается тля. И все же, несмотря на их вой, визги и хохот, кроме этих мелких напастей, этих пакостей Лаэрту, приютившему их жертву, они не делают больше ничего, и мне опять кажется, что Афина была права. Быть может, вовсе не Клитемнестра, плывущая в серых полях посмертия, призвала эти создания. Быть может, цель им обозначил кто-то иной.

Приена ждет у ворот фермы Лаэрта, полностью вооруженная, гордая, как орел. Рядом с ней верная помощница Теодора с колчаном стрел за спиной и луком на плече, готовая стрелять. Скрытые дикие тропки и тайные пути острова приводят Пенелопу из тенистой рощицы прямо к ждущей ее воительнице, и, пока она спешивается, Приена отрывисто докладывает новости:

– Спартанцы приближаются по морской дороге, будут здесь с минуты на минуту.

– Сколько?

– Все.

Автоноя ведет лошадь Пенелопы внутрь, а сама царица решительно шагает к двери фермы. В этот момент выходит старик в грязной тунике, вздернутой до колен, со спутанными волосами. На самом деле Лаэрт подумывал о том, чтобы привести себя в порядок ради гостей, раз уж он, как и они, монаршая особа. Но это желание продержалось всего вечер, после чего он понял, что Электра с Орестом слишком заняты собственными делами, чтобы замечать даже его присутствие, не говоря уже о том, чтобы осознать его царский статус.

– Кто это? – рявкает он, видя Приену с Теодорой за спиной Пенелопы.

– Охотницы с острова, – коротко отвечает невестка, едва замедлив шаг. – Менелай на подходе. Я отправила этих женщин следить за его передвижениями, и они докладывают, что он направляется прямо сюда.

– Полагаю, не затем, чтобы отдать дань уважения, – хмурится Лаэрт, когда Пенелопа влетает в дом.

– Без сомнений, он скажет, что именно за этим, но с ним вооруженный отряд, который обыщет эту ферму. Здесь есть где спрятать Ореста?

– Здесь есть где спрятать Ореста, – передразнивает старый царь с кислой гримасой. – Боги, дай-ка подумать: конечно, нет! У меня когда-то было такое место, но, о нет, подожди-ка, его сожгли дотла пираты, напавшие около года назад, и с тех пор мне так и не удалось его отстроить, а если бы и удалось, я – царь, а не контрабандист или охотница.

Последнее его слово адресовано Приене, которая все еще держит руку на рукоятке совсем даже не охотничьего клинка.

Пенелопа качает головой и, добравшись наконец до комнаты Ореста, стучит в дверь:

– Электра! Менелай идет!

Дверь слегка приоткрывается, и показывается лицо Электры, цветом схожее с паутиной над ним.

– Менелай направляется сюда, – рявкает Пенелопа. – Твой брат может ходить?

– Я не знаю, – отвечает девушка. – Разве ты не можешь его остановить? Это же дом отца Одиссея.

– Мой дворец битком набит спартанскими солдатами, мои погреба – спартанским вином, моих служанок заменили, моих музыкантов выгнали из моего собственного зала, по моему острову под видом охоты шныряют люди Менелая, а сам он, не размениваясь на кабанов, направляется прямо сюда – нет, конечно, я не могу его остановить! – Пенелопа не привыкла повышать голос, это недостойно царицы, но сейчас ее более чем слегка задели. – Все, что можно сделать для того, чтобы твой брат выглядел как можно… достойнее, делай прямо сейчас!

Тень движения за их спинами – прибыла Эос, запыхавшаяся и красная от жары, в компании Анаит.

– Анаит, отлично. Менелай идет, и нам нужно самое меньшее – привести Ореста в чувство, а в идеале – сделать так, чтобы он разговаривал в спокойной и царственной манере. Ты можешь ему чем-нибудь помочь?

– Он пошел на поправку, но все еще слаб, яд…

– Если можешь что-то сделать, – Пенелопа едва ли не запихивает Анаит в сумрак комнаты Ореста, – делай скорее.

Электра закрывает за жрицей дверь, а Пенелопа поворачивается ко всем собравшимся.

– Приена, Теодора, вам нужно спрятаться.

– Если Менелай причинит вред любому в этом доме, я располосую его, клянусь тебе.

Это заявление Приены, произнесенное спокойным, уверенным тоном, словно она рассуждает о движении небесных светил, заставляет Пенелопу замереть на месте. Вероятно, это самая страстная, трогательная и полная преданности фраза из всех, когда-либо сказанных этой воительницей с Востока. При других обстоятельствах у Пенелопы она могла бы вызвать слезы благодарности и смиренное принятие клятвы достойной девы. Даже Лаэрту, притаившемуся в углу, хватает приличия лишь удивленно поднять брови. Однако сейчас нет времени, а потому царица лишь коротко кивает, надеясь, что этого достаточно, чтобы передать ее чувства по этому поводу. По крайней мере, Приене, похоже, все понятно, поскольку воительница и ее помощница разворачиваются и, выбежав за ворота фермы, прячутся в тени деревьев, растущих вокруг, пока Лаэрт бубнит и требует подать ему чистую тогу.