Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 30)

– Отведите Пилада назад в его комнату, – распоряжается Пенелопа. – И поблагодарим богов за то, что никто не видел сегодняшних событий.

Пилада отводят в его комнату.

Он делит ее с Ясоном, земляком-микенцем. К утру возле нее появится спартанский страж – на случай, если им что-нибудь понадобится, как вы понимаете.

Оба мужчины не спят. И их дела нынешней ночью не прошли незамеченными.

Я лечу на ферму Лаэрта.

Прошло какое-то время с тех пор, как я заглядывала к Оресту и его сестре.

Фурии мелькают высоко над домом Лаэрта и, когда Орест засыпает, посылают ему кошмары, от которых прошибает холодный пот, хихикают над его недугом, облизывают губы тонкими черными языками при каждом его стоне отчаяния. Они играют со своей жертвой, наслаждаются ее страданиями, но постепенно я начинаю подозревать, что не они – причина его мучений, они – просто падальщики, слетевшиеся на труп. Тем не менее, приближаясь, я приглушаю свое божественное сияние, отвожу лицо от взгляда их алых глаз и поспешно миную крыльцо.

Афина сидит рядом с Орестом, пока Электра дремлет у его ног. Она не вытирает пот с его лба, как, бывало, проделывала с Одиссеем, когда думала, что никто из богов не видит. Она не отгоняет кошмары, мелькающие под закрытыми веками. Она слишком мудра, чтобы влезать в дела фурий, этих первородных повелительниц пылающей земли.

– Как он? – шепчу я, хотя она даже не шевелится при моем появлении.

– Жрица нашей сестры Артемиды отлично выполняет свою работу, – отвечает Афина. – Он защищен.

– А фурии?

– Орест защищен от смертных, – исправляется она. – По крайней мере, пока.

– Я бы даже в этом не была уверена, – бормочу я. – Менелай завтра поедет на охоту.

Услышав это, богиня мудрости отрывается от созерцания разбитого царевича и поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. Мало кто из родственников позволяет себе это – вероятно, опасаясь его магии, – но Афина приняла решение, а уж если она что-то решила, то вряд ли передумает.

– Ты когда-нибудь вообще любила Менелая? – спрашивает она с почти детским любопытством, которое следует удовлетворять. – Я знаю, что ты полюбила Елену задолго до того, как она стала твоей игрушкой.

– Я люблю всех, – отвечаю я. – Это мой дар.

– Но ты все же отдала его жену другому.

– Она готова была уйти. Я просто показала ей возможность выпустить свои желания.

– А Менелай?

Я вздохнула.

– Менелай и его брат… никогда не относились к моим последователям. Они желали, бесспорно. Они желали больше, чем большинство людей осмеливались мечтать: царств, богатства, власти, мести, славы. Все это мне совершенно ни к чему. Они не положат конец страданиям, не подарят человеку удовлетворение. Мысль о любви – той, от которой душа учится летать, находить наслаждение в полете другой души, – ни разу не приходила им в голову. Поэтому они никогда мне не принадлежали.

Афина согласно кивает, словно на этот вопрос она и так знала ответ и теперь радуется подтверждению, что он был правильный.

– Отец жалуется, что смертные винят нас во всех своих поступках. Постоянно ругается из-за их непоследовательности: люди, рожденные свободными, тем не менее неспособны принять ответственность за собственные поступки и за страдания, которые сами себе причиняют. В себе он этой непоследовательности не видит, хотя сам тоже не берет на себя ответственность. Как и никто из нас. Мы наслаждаемся своей силой, никогда не думая о последствиях. Может быть, мы и не подталкиваем смертных к выбору, который они делают, но, являясь примером для них, теми, кто стоит над ними, мы должны указывать путь и за это тоже отвечаем. Ты и я, сестра, – мы тоже в ответе, но постоянно заставляем расплачиваться других.

Я касаюсь пальцами ее прохладной ладони, и она не отдергивает ее.

Я обнимаю ее, прижимаю к себе, как делают сестры. И в эту ночь, когда фурии хохочут в вышине и море бушует у берегов Итаки, Афина не упрекает меня за это проявление чувств.

Глава 19

Менелай охотится.

Никострат в своей украденной броне, роскошной и отполированной до блеска, присоединяется к нему.

– Он что, так кроликов боится? – бормочет Эвриклея, старая нянька.

У нее свое мнение о том, как должны охотиться мужчины: в идеале – практически обнаженными, чтобы продемонстрировать свое бесстрашие и мужественность. Когда она рассказывает историю об Одиссее и кабане, с каждым пересказом одежды на нем становится все меньше и меньше, поэтому нынче он уже в одной набедренной повязке, голышом и с куском тетивы вместо оружия.

Пенелопа не удостаивает россказни Эвриклеи внимания. На протяжении долгих лет у нее не находилось лишнего времени для няньки, и бормотание старухи не меняет этой ситуации.

Менелай не надевает броню, но берет с собой старый меч, изрядно потрепанный временем, с выщербленным, сильно заточенным лезвием. Раб с охапкой дротиков и копий идет за ним, готовый подать оружие блуждающему царю. Отряд из пятнадцати спартанских воинов сопровождает его и его сына, и почти двадцать человек побегут впереди, чтобы разведать незнакомую местность и предупредить о появлении подходящего зверя.

Пенелопа говорит:

– Позволь послать с вами славного Пейсенора, человека, отлично знающего эти земли.

– Не стоит! – смеется Менелай. – Я прекрасно справлялся, охотясь ради пропитания армии под стенами Трои; уверен, что и на твоем прекрасном островке найдется добыча, достойная сегодняшнего пира!

– Быстрым кораблем на Кефалонию – вы можете попасть туда еще до того, как солнце окажется в зените, – где охота великолепная, намного лучше, чем на Итаке…

– Одиссей и его отец любили эту скалу, а я доверяю их суждениям! Не беспокойся об этом, сестра, мы не станем обузой!

На этом всадники Спарты пускают лошадей рысью, а пешие спартанцы бегут с ними бок о бок трусцой, в весьма впечатляющей и мужественной манере, которой придерживаются до тех пор, пока их видят из города, а затем сбавляют скорость до разумной, переходя на шаг.

– Отправь женщин проследить за ними издалека, – шепчет Пенелопа на ухо Эос, наблюдая, как процессия удаляется. – Сообщайте мне, куда они направятся.

Эос кивает и скользит прочь.

Елена стоит позади, в компании вездесущих служанок.

– Сестрица! А сестрица! – щебечет она, когда Пенелопа собирается возвращаться во дворец. – Присоединишься ко мне за бокальчиком?

Обычный день из жизни Пенелопы, если честно, чересчур уныл для меня. Возможно, он больше заинтересовал бы Геру и Афину, с учетом того, что по большей части состоит из подсчета поголовья козлов, споров из-за цен на масло, переговоров об оплате каменщикам и плотникам и тому подобного. Никаких утонченных наслаждений царственного досуга вроде прослушивания музыки или чтения любовной поэзии, создания прелестных нарядов или обсуждения с матронами брачных перспектив их вошедших в возраст дочерей.

Жизнь на Итаке, сказать по правде, – полная скука, отчего прибытие прекрасной Елены, знающей толк в радостях жизни, становится довольно тяжелым испытанием для хозяйки дворца. И вот они сидят под бело-голубым тентом, натянутым между веткой оливы и шпалерами вьющихся цветов со сладким ароматом, и Зосима с Трифосой подают вино Елене в золотом кубке, а Автоноя наливает самую малость Пенелопе в керамическую чашку.

И все же у Елены, бывшей царицей двух царств и когда-то признанной самой остроумной, самой тонко чувствующей из всех авторитетных в женских вопросах особ, вертится на языке что-то душащее ее. Ведь если за ужином она свободно болтала обо всем, неся легкомысленную чепуху, то сейчас слова выходят с трудом, словно на этот раз – представьте себе – разговор предстоит серьезный. Словно ей нужно обсудить с сестрой что-то по-настоящему значимое, но она не знает как.

В Трое Гекуба, жена царя Приама, как-то раз за столом перед всеми присутствующими сказала: «Ты прекрасна, дочь моя. Но не позволяй никому убедить себя в том, что ты мудра».

В Спарте еще до появления Париса сестра Елены Клитемнестра, тогда еще возлюбленная жена Агамемнона и царица Микен, когда слышала высказывания Елены, рыдала от смеха, восклицая: «Посмотрите на нее – да она настоящий философ!»

Женщина-жена, особенно красивая, не должна быть молчаливой. Елена это усвоила. Молчаливые женщины – угрюмые, злобные, коварные заговорщицы. Но также она не должна быть слишком говорливой. Болтливая женщина – брюзга, зануда, назойливая сплетница. Требуется найти идеальный баланс, при котором она будет создавать видимость участия в беседе, но без заминки покинет ее, если речь пойдет о важных вещах. Позже она обнаружила, что это требование было общим в Трое и Спарте, у Париса и Менелая.

А теперь она потягивает вино из сияющего кубка, наполняемого служанками, ее глаза широко распахнуты, а речь сбивчива, когда она произносит:

– Как… так вышло, что Телемах покинул Итаку?

От этого вопроса у Пенелопы перехватывает дыхание, словно от пощечины. Наверное, Елена замечает это, а может быть, и нет – ее взгляд уже устремлен куда-то в сторону, – но добавляет с тихим вздохом:

– Похоже, он замечательный юноша.

– Он отправился на поиски отца, – наконец отвечает Пенелопа, наблюдая за двумя спартанскими служанками, которые ни на кого не смотрят, замерев на своих постах у входа в этот крохотный садик. – Чтобы найти Одиссея, живого или мертвого. В любом случае – ответ.