Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 27)

Автоноя с остальными зажигают масляную лампу, стоящую у кровати, чтобы Никострату не пришлось возвращаться в свою комнату в темноте.

Покои Менелая по сравнению с комнатой его сына намного проще. Конечно, здесь стоят сундуки, полные золота и драгоценного оружия, предназначенного для вознаграждения тех, кто порадует могучего царя, а его кровать уже устлана ворованными шелками, подрубленными в троянском стиле. Но ему нет нужды выставлять свои доспехи или ставить у двери огромный щит. Не нужна вся эта ерунда, чтобы показать миру, кто он такой, а он – Менелай! Силы, скрытой в его взгляде, величественности его поступи вполне достаточно, чтобы донести это, благодарю покорно.

Спартанцы наблюдают, как Автоноя наполняет золотой умывальник у его кровати водой из колодца. Умывальник не с Итаки: не то чтобы Менелай отказался умываться из глиняного или оловянного таза, вовсе нет, он воин, знаете ли, в первую очередь воин! Просто кто-то из его прислуги решил, наверное, что ему пристало жить в окружении золота, – и вот, слуги есть слуги, иногда приходится и царю им подчиняться.

В покоях Елены сплошь зеркала: маленькое зеркальце для изучения лица; великолепное зеркало, в котором можно оценить весь свой образ; зеркало, которое держат, чтобы она могла увидеть свой затылок; бронзовое зеркало, которое слуга носит следом, на случай если надо будет взглянуть на себя по пути; самое большое и чистое из них – сплошь полированное серебро, и отражение в нем сияет, поражая, что на Фебу оказывает гипнотическое действие. Елена не взяла с собой ни единого зеркала, отправляясь в Трою. И только после смерти Париса, когда его братья принялись спорить о том, кому она принадлежит теперь, она все-таки позволила себе глубоко и надолго утонуть взглядом в зеркальной глади.

– Хорошие новости, – заявил Дейфоб, сын Приама, брат заколотого Гектора и отравленного Париса, стоящий в дверях спальни и торопливо расстегивающий портупею на бедрах. – Я победил.

– Здесь этот человек обесчестил меня, мой добрый муж, – объясняла Елена, сияющая, как жемчужина, Менелаю, который стоял в спальне Дейфоба, над дрожащим, израненным царевичем посреди пылающего города. – Он сделал это. Вот этот человек.

Менелай потратил свое драгоценное время, чтобы расправиться с Дейфобом, а Елена на это смотрела. Когда Дейфоб кричал, Менелай представлял, что пытает Париса. Что представляла себе Елена, когда троянский царевич умер, знаем лишь она и я.

С тех пор она не отходит от зеркала дольше чем на пару секунд, то поправляя локон, то убеждаясь, что нарисованная бровь не смазалась, то проверяя, как падает свет на крошечные морщинки на лбу и подбородке.

Весь стол здесь уставлен разными сосудами. Мази и притирания, настойки и пасты как с проверенными, так и с сомнительными составами. Автоноя никогда не видела сразу столько горшочков с кремами и флакончиков с духами и не чуяла сразу столько цветочных и пряных ароматов, исходящих из одного места. Она наклоняется рассмотреть один, бережно накрыв рукой принесенную лампу, но тут от двери доносится рык:

– Прочь! – спартанская служанка Трифоса врывается в комнату с пылающим яростью лицом. – Пошли прочь! – повторяет она, замахиваясь на Автоною и итакийских женщин. – Вас здесь не ждали!

Если бы любая другая рабыня посмела так разговаривать с ней в доме, где она – одна из самых доверенных и ценных для Пенелопы слуг, Автоноя швырнула бы ей в лицо горшок. Но сегодня она на задании, а потому кланяется, улыбается и пытается оправдаться:

– Прошу прощения, мы просто зажигали светильники и наливали воду нашим гостям…

– Мы позаботимся об этом! – скрежещет Трифоса, разворачиваясь так, чтобы выгнать итакиек из комнаты, как овец из загона. – Мы обо всем позаботимся!

И с тем Автоною выпроваживают из комнаты.

Тем временем в зале:

– Я не ем яиц, конечно, это плохо для кожи, да и, по-моему, от них пучит. А ты как думаешь, сестрица Пенелопа? Не считаешь, что яйца вызывают просто-таки ужасные ощущения? В последнее время мне приходится очень тщательно следить за тем, что я ем, желудок стал таким чувствительным…

Елена болтает без умолку, музыканты играют, женихи угрюмо сидят внизу.

По крайней мере, почти все женихи. Хотя один из них вот-вот совершит большую ошибку.

Антиной поднимается.

Это неожиданно, даже для богини с моим даром предчувствия. Этот жених, сын Эвпейта, выходит из-за стола, чувствуя вкус вина на языке, и направляется к царственному собранию во главе зала. Само собой, ему так велел отец, ведь сам он ни за что бы не осмелился. Два страха столкнулись в нем, из-за чего он откладывал это почти до конца пира: страх перед отцом боролся со страхом перед царем Спарты. Что примечательно, страх перед отцом пересилил смертельный ужас, вызываемый Менелаем, и поэтому Антиной отходит от своего места и приближается к царственному собранию.

Сначала его никто не замечает. Полагают, что он идет облегчиться или слишком пьян и скоро отправится в кровать. Предположение, что жених, пусть даже знатнейший из прочих, осмелится заговорить с завоевателем Трои, совершенно абсурдно. Но нет, он подходит, останавливается, кланяется и ждет, пока его заметят.

Пенелопа замечает раньше остальных и в первый и, скорее всего, в последний раз в жизни чувствует укол страха за этого мальчишку, стоящего перед ними. Рядом с широко расставленными ногами Никострата, сына Менелая; перед мрачной стеной в лице Пилада и Ясона; у подножия кресла, на котором восседает сам Менелай, Антиной внезапно становится не мужчиной, претендующим на трон Итаки, а просто ребенком – ребенком, надевшим одежды отца, отправленным выполнять отцовский долг и повинующимся ввиду отсутствия собственного ума.

Взгляд Пенелопы привлекает и внимание Менелая. А это заставляет наконец замолчать Елену. Никострат садится чуть ровнее, с любопытством ожидая, что последует. Музыканты замолкают. Антиной прочищает горло.

– Могущественный Менелай, царь Спарты, – начинает он. Эту речь он тренировал перед отцом почти без перерывов, с тех пор как алые паруса были впервые замечены на горизонте. – Величайший из греков, царь царей…

– Кто это? – перебивает Менелай, адресуя свой вопрос Пенелопе. – Один из твоих женихов, не так ли?

– Это Антиной, сын Эвпейтов, – отвечает Пенелопа едва слышно. – Он определенно один из тех многих мужчин, что хотят защитить Итаку в час ее слабости.

Менелай фыркает.

– Ты имеешь в виду: усесться на пустой трон твоего мужа и наставить ему рога в его пустой постели!

Антиной уже потерял нить своих не особо длинных рассуждений, но пытается ее нащупать:

– Великий царь, величайший из всех греков…

Менелай резко тычет пальцем:

– Ты! Мальчишка! Сражался под Троей?

– Я… К несчастью, я был рожден слишком поздно…

– Хоть раз убивал человека?

Антиной не убивал, но вряд ли способен признаться в этом перед здешним собранием. Менелай слегка наклоняется вперед, подчеркивая каждое слово тычком пальца в направлении подрагивающего носа Антиноя:

– Ты встречался с Одиссеем?

– Я… не имел такой чести.

– Ты не имел такой чести. Конечно, ты не имел такой чести – тебе еще нянька нос вытирала, когда ваш царь, мой брат, уплыл в Трою. Ты понятия не имеешь, какого человека собрался свергать, ни малейшего понятия. Это было бы отвратительно, если б не было так смешно. А еще говорят, что вы целыми днями пируете за счет этой доброй женщины, – взмах в сторону Пенелопы, замершей рядом с ним, – пьете ее вино и допускаете вольности с ее служанками. Я многое слышу, очень многое, молва о ваших непотребствах идет до самой Спарты – и почему? Потому что вы считаете, что достаточно иметь ноги, чтобы пойти по стопам ее мужа. Боги – свидетели, если бы убивать трусливых зайцев не было противно львиной натуре, я бы разорвал вас всех и никто бы не возражал. Повезло вам, что я к старости размяк.

Антиной стоит разинув рот. Затем – редкое проявление мудрости – закрывает его. Какой удивительный поворот событий. Пенелопа с трудом удерживается от того, чтобы не наклониться поближе, наслаждаясь зрелищем. Антиной, сын Эвпейтов, коротко кланяется, отступает на шаг, на два, разворачивается и…

– Так что ты хотел сказать? – спрашивает Менелай.

Антиной замирает.

Вместе с ним замирает весь зал.

От самого дальнего и темного угла до ближайшей потупившейся служанки – все накрывает тишина. Ожидание.

Ухмылка Никострата растянулась до ушей. Лефтерий пытается сдержать смех. Менелаю нравится, что капитан его стражи, не скрывая, наслаждается болью других. Он ценит капельку честности в жизни.

Антиной поднимает взгляд на царя Спарты, но посмотреть ему в глаза не решается. Судорожно сглатывает. Пенелопа смотрит завороженно. В последний раз, когда он стоял так близко к ней, он называл ее блудницей, лгуньей, искусительницей. Он заявлял, что станок, на котором она ткала саван Лаэрта, ненастоящий, и обличал ее как распутницу, царицу теней и обмана.

А теперь дрожит от страха.

Она знает, что наслаждаться этим страхом недостойно, но он опьяняет. Это амброзия для ее исстрадавшегося сердца.

– Царь царей, – снова заводит он.

– Тебе что-то нужно? Нынешней молодежи все время что-то нужно, они совсем не ценят то, что имеют. Ну, парень, давай выкладывай!

Антиной вытягивает руку. А в ней – брошь. Она выполнена в форме сокола с кровавым рубином вместо глаза. Ее привезли с юга, с Нила и еще более далеких земель, где, как говорят, золото можно просто собирать с земли, потому что оно дождем падает с небес. Отец Антиноя выторговал ее почти за корабль олова и с тех пор не носил, приберегая для подходящего момента. И этот момент, по его мнению, настал сегодня. Но он ошибается.