Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 26)
Елена болтает. Это нескончаемый поток легкого шума, размеренного, как биение крыльев голубки, оживленного, как крики птиц, гнездящихся на утесах.
– О небо, здесь что, крабы? О, какая прелесть, я обычно не ем… но, уверена, это вкусно, да? У нас в Спарте никогда не подают крабов, знаете ли, а в Трое их подавали, только если отряду лазутчиков удавалось выйти из морских ворот и вернуться, не потеряв слишком много людей. Какая роскошь! Какая роскошь – хотя, думаю, для тебя, сестрица Пенелопа, это обычная еда. Как мило. Знаешь, иногда я тебе правда завидую: в этом маленьком дворце жизнь так проста, так незамысловата, наверное, это такое облегчение, когда нет нужды волноваться о множестве вещей. Нам в Спарте постоянно приходится развлекать всех этих сановников и царей – и невозможно даже запомнить, кто из них кто, правда?
Ее смех уже совсем не тот, что когда-то привлек внимание Париса. Тот смех был глубоким и богатым на оттенки, в нем слышались намек на пикантность и даже легкое фырканье. Тот смех был смехом той, которая решилась хоть ненадолго стать заметной, стать не просто жеманной девчонкой – женщиной, в чьей лилейной груди бьется горячее сердце. Тот смех вообще-то был соблазнительнее, чем совершенство ее плоти – то самое совершенство, которое, должна признаться, было достигнуто при помощи хорошей порции божественного сияния. Именно тот смех, в котором таилось обещание тайн, скрытых мест, куда никому, кроме него, не проникнуть, на самом деле привлек Париса Троянского.
Это не тот смех. Этот появился, когда она училась смеяться заново в своих покоях в Спарте, глядя на собственное расплывчатое отражение в мутном бронзовом зеркале. Ее голос летал вверх-вниз в поисках идеальной ноты, идеального тона, а затем она проверяла то, что получилось, на муже, когда тот говорит что-то, кажущееся другим забавным, исследуя, какой вариант заставляет его нахмуриться, какой – вздохнуть, а какой он просто пропускает мимо ушей. Этот смех – последний из трех, тот самый, который Менелай едва замечает, как будто часть его слуха, отвечающая за распознавание этого звука, отмерла, оглушенная десятилетиями грохота мечей по щитам, – несмотря на то что у других этот звук вызывает только раздражение и неловкость.
Лишь несколько женихов могут расслышать слова Елены, хоть и не без напряжения слуха. В этом Пенелопа им завидует.
– Видела твоего дорогого Телемаха. О, он такой славный мальчик, правда? Он путешествовал с одним из сыновей Нестора, потрясающим парнем, но ты же знаешь, каков Нестор – ну, вообще-то, все они слегка суховаты, да? Немного унылы, смею заметить; о, ужасно неприлично с моей стороны!
Она прижимает пальчики к губам, как озорная девчонка, сказавшая что-то неуместное. Затем улыбается и продолжает с того же места, поскольку ей это сходит с рук.
– На пиру все ужасно расчувствовались, само собой. Столько потерь среди лучших: Агамемнон, Ахиллес, Одиссей – и знаешь что, хоть он ел с открытым ртом, но и Гектор тоже был очень заботливым человеком, очень заботливым. Я рада, что Ахиллес не стал осквернять его тело, – знаешь ли, тут ведь дело не в отношении к своим врагам, а в том, кем ты считаешь себя, кем хочешь быть. Как бы то ни было, сестрица… – Елена тянется к Пенелопе, но расстояние между ними слишком велико, и ее рука остается висеть в воздухе. – Я знаю, ты всегда выберешь любовь.
У Пенелопы нет слов. Она потрясена. Она смотрит на Менелая, который если и слышал слова жены, то виду не подает. Она смотрит на Никострата, который так сильно откинулся на спинку стула, что чудом не заваливается назад, затылком о пол, седалищем вверх:
Тогда она решает, что это может быть проверкой. Она отлично проходит проверки, потому что всегда знает, какого ответа от нее ждут. А потому, с улыбкой игнорируя и протянутую руку, и широко распахнутые блестящие глаза Елены с расширенными черными зрачками, произносит:
– Конечно, сестра. И есть ли любовь сильнее той, что жена питает к своему мужу?
Улыбка Елены не гаснет. Но она откидывается назад, медленно кладет руку на колено ладонью вверх, накрывает ее другой рукой, будто пряча пятно, и смотрит в никуда, не произнося больше ни слова, не прикасаясь к еде, лишь то и дело поднося к губам кубок с вином, которое Зосима подливает ей из особого золотого кувшина.
Музыканты играют, на стол выставляют еще мяса. Губы Елены алеют от вина, глаза смотрят на что-то, недоступное остальным. Пенелопа слегка наклоняется к Менелаю.
– Говорят, несколько твоих людей путешествует по Итаке, – шепчет она.
Он, не глядя на нее, подносит к губам кубок.
– В твоем бабьем царстве говорят?
Пенелопа улыбается. Улыбается потому, что у выражения «бабье царство» несколько значений, если речь идет о женщинах Итаки, и ей неизвестно, сколько из них знакомо Менелаю. Возможно, он понимает больше, чем говорит, и в таком случае все пропало: ее дом, ее царство, ее надежды, – но также возможно, что это просто оскорбительный выпад, легкое пренебрежение ко всему, что представляют собой она и все, кто ей служит. Пенелопа улыбалась бы в любом случае. Улыбка прячет страх, гнев, отвращение внутри. Царям не нужно улыбаться, но для цариц это одно из самых полезных орудий, имеющихся в распоряжении.
– Твоим людям что-то нужно? Мы чем-то не смогли их обеспечить?
– Думаю, на острове неплохая охота, – отвечает Менелай, все еще не поворачиваясь к ней, не удостаивая ее прямым взглядом. – Одиссей рассказывал, как еще юнцом охотился на кабана, и шрам нам всем показывал, отличный толстый шрам – он им так гордился, словно не был настоящим солдатом, сражающимся в великой войне. «Скоро обзаведешься целой кучей шрамов, не переживай», – говорил я ему, но нет, он все твердил про Итаку и этого проклятого кабана. В общем, раз уж у тебя на острове с мужчинами негусто, полагаю, здесь развелось много крупной дичи. Женщины, конечно, могут ловить кроликов, но хорошего кабана… с твоего позволения, конечно. Хотелось бы самому узнать, похожа ли эта история на остальные Одиссеевы сказки: много слов, мало клыков.
Эту улыбку Пенелопа выбирала с особым старанием: от нее возникали лукавые морщинки в уголках глаз и тому подобное. В ее распоряжении не было зеркал высокого качества, перед которыми тренировалась Елена, но зато была Урания, ведающая ее тайной службой, сидя перед которой она репетировала эту маску, пока не довела до идеала.
– Конечно, – лепечет она. – Не могу вообразить ничего лучше настоящей царской охоты на Итаке после всех этих лет. Но твоим людям нет нужды терпеть неудобства, оставаясь ночевать вдали от дворца. Остров мал, и у нас есть люди, которые покажут вам лучшие места для охоты.
– Не стоит, сестра. – Он легонько похлопывает ее по руке: разве не мило с ее стороны позаботиться о подобных вещах? – Мы не должны доставлять тебе больше неудобств, чем уже успели доставить. Даже не думай об этом.
И на этом, похоже, обсуждение окончено.
– Кстати, Приам, Приам! Я про то, что он все время рассказывал одни и те же три истории. Одну – про коня, вторую – про пророчество, а третьей была ужасная история о том, как он отправился в Колхиду…
Елена болтает.
Пенелопе непонятно, как один-единственный голос может стать таким неиссякаемым источником бессмысленного шума. А еще ей непонятно, как ее двоюродная сестра может так легко говорить о Трое, о событии, расколовшем мир надвое, и каким-то образом не сказать ничего серьезного. Как из множества слов, срывающихся с губ Елены, лишь малое количество имеет смысл.
– …Замечательно, что они делают со своими волосами. Так вот, когда девочка-южанка становится женщиной, она обривает голову и носит парик, но в других местах плетет косы, как символ связи между мужем и женой, и носит постоянно вот так. Пенелопа, ты смотришь? Постоянно, а еще у них есть особые краски чудовищного красновато-коричневого цвета, просто отвратительного, но они утверждают, что он означает верность и преданность тому…
Елена болтает, а во дворце не прекращается движение.
Оно совершенно безобидно и ничем не примечательно. Всего лишь служанки Пенелопы – Одиссея, точнее сказать – за работой. Большая часть занята внизу, на пиру, но еще несколько во главе с легконогой Автоноей обходят комнаты спартанских гостей, убеждаясь в том, что, отправившись в постель, те найдут тазы с прохладной водой у окна, что грубые шерстяные покрывала будут как следует разглажены, что ни мышиного помета, ни назойливых насекомых не будет замечено даже в самых малых комнатушках. Автоноя в сопровождении Фебы и Меланты идет из комнаты в комнату, с ведрами воды в руках, все с вежливыми улыбками и со скромно опущенными долу взглядами. Двери некоторых комнат охраняют спартанские солдаты, но они просто стоят и смотрят на женщин за работой. От них ведь никакого вреда, в конце концов. И что такого интересного для себя могут увидеть там рабыни?
В комнате Никострата, когда-то бывшей детской Телемаха, почти все пространство занято броней. Никострат родился слишком поздно, чтобы сражаться под стенами Трои. Он это понимает, а потому, едва отметив свой пятнадцатый день рождения, стал ввязываться в любую подвернувшуюся битву, будь то с пиратами или налетчиками. Это было непростой задачей, поскольку установленный Агамемноном мир все еще держался и считалось неприличным юным воинам грабить царей, соседствующих со Спартой. Вместо этого ему пришлось уплыть на юг, прямо до земель фараонов и бородатых хеттов, в поисках славы и золота. Спарта не нуждалась в золоте, зато Никострату необходима была слава, даже если добиться ее можно было, лишь убивая спасающихся бегством детей. Свою броню, по его заявлению, он снял с великого воина на колеснице, которого победил единолично возле города Ашдода. Ее отличительная черта – осадный щит, под которым легко может укрыться семья из трех человек, он ужасно большой и громоздкий. Никострат действительно убил какого-то человека возле этого города, но тот пытался сбежать, а броня была зарыта под домом вдовы. Он думает, что однажды может стать царем и если станет, то посвятит свою жизнь воителю Аресу и проследит за тем, чтобы женщины его дома знали свое место. Последнее постоянно звучит в беседах детей Менелая мужского пола.