Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 15)

Однако здешний дворец очень похож на город: путаница странных тупиков и лестниц, ведущих в непонятные углы, комнаты, достроенные и поделенные, а потом снова достроенные, так что все сооружение, разместившееся на краю утеса, не растет, а скорее медленно, самоубийственно сползает вниз. По утрам здесь пахнет свиньями, копающимися на заднем дворе, днем – рыбой, которую потрошат на кухне. Ночью его наполняет рев пьяных мужчин, которые уже даже не притворяются женихами, а просто набивают животы мясом и хлебом, словно надеясь подчинить царицу Итаки, истощив ее запасы еды; а когда ветер дует с востока, запах навоза и компостных куч, вплывающий сквозь незакрытые окна, настолько силен, что, клянусь, может лишить пыла самого настойчивого любовника.

Короче, это помойка. Только возможное присутствие заморских гостей, которых привлекает бурная торговля, идущая через порты западных островов, может соблазнить меня хотя бы взглянуть в эту сторону: вдруг увижу огненноволосого варвара с севера, в мехах и с грудью колесом или прекрасного представителя южных земель с кожей цвета полуночи и глубоким, завораживающим голосом, торгующегося на десяти языках, а слова любви шепчущего на сотне.

«Придите ко мне, – шепчу я этим чужеземцам. – Бросьте свои торговые суда и возлягте со мной на постель из цветов. Земля здесь ровная и мягкая, а худшее время года нежнее, чем ваше палящее солнце или обжигающий мороз. Вы далеко от земель ваших богов; будет разумно оказать почет сильнейшим из здешних. Восславьте меня».

Иногда они прислушиваются, порой – нет, не видя из-за привычных им обрядов и молитв предложенного мной приятного способа вознести хвалу. Вот и один из них – смотрите, вот он. Этот мужчина приехал из далекого-далекого Египта ухаживать за царицей Итаки. По его словам, его послал сюда брат, торговые дела которого зависят от потока янтаря из северных портов, и эти дела безопаснее вести, заручившись поддержкой западных островов. Это ложь, но во всех остальных вопросах он удивительно честен. Его темные кудри вьются вокруг лица цвета заката, а наряд все больше напоминает одеяния греков, с которыми он проводит время, но на запястьях и предплечьях его золото как напоминание о состоятельности хозяина. Когда он во дворце, при нем нет оружия – в знак уважения к хозяйке. Но нынче днем он прогуливается, как прогуливался прежде не раз, вдоль остроконечного хребта Итаки, глядя на юг, чувствуя свистящий в ушах ветер, мысленно пребывая сразу в двух местах: на родине, так давно покинутой, и здесь – по причинам весьма для него неожиданным.

Его имя Кенамон. Когда-то он гулял по этим холмам с сыном царя и успел завоевать расположение Телемаха до того, как парень втайне уплыл на поиски отца. Теперь он гуляет в одиночестве, не считая тех редких и оттого еще более драгоценных моментов, когда натыкается на кое-кого посреди скудных пастбищ и кривых оливковых рощиц. Он и не думал, что его сердце когда-нибудь затрепещет от любви. Какими наивными бывают мужчины! О нем стоит как-нибудь поговорить подробнее.

Сейчас, однако, нам предстоит другое дело. Пенелопа возвращается во дворец, и Эос – вместе с ней: верная, как всегда, Эос. Если спросят, где она была все утро, у Пенелопы готов извечный благочестивый ответ: «Я бродила по утесам и плакала по моему пропавшему супругу». Или, возможно, если ее выведут из себя те, кто постоянно вынюхивает, куда она ходит на своей земле: «Меня так переполнила скорбь по пропавшему мужу и блуждающему на чужбине сыну, что я рухнула на землю, разорвала одежды, изодрала грудь в кровь. О горе, не говорите со мной, иначе снова начнется лихорадка!»

В первый раз озвучивая это объяснение, она немного ошиблась с тоном, и слушателям пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить сердитое нетерпение в ее голосе глубочайшими женскими страданиями. Теперь она выдает эти слова быстро, не прикладывая особых усилий, и люди с улыбкой кивают и говорят: о да, это наша Пенелопа, именно так. Хорошая порция воплей днем и дома, ближе к ужину.

Ее советники уже собрались к тому времени, как она миновала дворцовые ворота, сняла покрывало, убрала растрепанные морским ветром волосы с лица, съела горсточку сыра с чесноком, лежавшего тут же на тарелке. А может, стоило бы сказать, что собрались советники ее мужа, представители мужского пола, которых Одиссей счел возможным оставить дома, когда уплыл в Трою? Она посещает их собрания, но лишь смотрит, не вмешиваясь, чтобы, когда Одиссей вернется, отчитаться: «О да, твои доверенные люди встречались, беседовали, изрекали глубокие мысли», а затем снова замолчать. Сегодня, однако, пока мужчины обсуждают текущие дела: ссору в гавани из-за цен на олово; посольство с севера, прибывшее, чтобы выторговать свободный доступ к узким проливам, охраняемым Итакой; сообщения от земледельцев Гирии и спор двух старейшин Кефалонии из-за украденных коров, – она даже не пытается сделать вид, что слушает. Сидит, подперев ладонью подбородок, и ни на что не обращает внимания. Она ждет. Пенелопа всегда ждет.

Двое из ее советников – а их осталось всего трое с отбытием Телемаха, – похоже, ничего не замечают. Пейсенор и Эгиптий кичились бы тем, что они люди военные, если бы только побывали под Троей. Старый солдат Пейсенор, одна рука которого заканчивается культей, а подбородок покрыт вязью сглаженных шрамов и щетиной, был назначен Одиссеем следить за защитой этих земель в отсутствие царя. Недавнее открытие, что божественные стрелы Артемиды делают для защиты острова больше, нежели собранная им из сопливых мальчишек полиция, заметно пошатнуло самооценку бывшего вояки. Он не пытался узнать, как удалось без его участия победить пиратов у берегов Итаки, и никогда этого не сделает. Одиссей, при всей своей говорливости, был не из тех, кто поощряет вопросы.

Эгиптий, похожий на струну, которая, ущипни ее, зазвенит не в лад, пытался по возможности прояснить вопрос, как защищается Итака. Заключение, к которому он пришел, было весьма мудрым: знание ответа на этот вопрос могло бы подвергнуть его жизнь опасности, а потому не стоило слишком уж в него углубляться.

– …Доставка древесины снова задержалась, торговец из Патры стал ненадежным поставщиком.

Третий советник, верный Медон, который любил, и любил, и любил, пока смерть не забрала его жену, и по-прежнему любит ее призрак так, словно она еще жива и царит в его сердце, искоса поглядывает на Пенелопу и, в отличие от остальных присутствующих, видит ее. Не просто горюющую царицу, а саму Пенелопу, такую, какая она есть.

– …И сейчас, конечно, они требуют золота за янтарь – золота! Как будто рассчитывают, что на таких условиях можно будет заключить выгодную сделку…

Эти мужчины нужны. Важно показать всем, что они принимают решения, даже если это не так. Они – еще одно покрывало, за которым царица прячет свое лицо, еще одна стена, охраняющая ее кособокий дворец.

– Нынче утром прибыл микенец, юнец по имени Пилад.

Эту новость сообщает Эгиптий. Он лучится самодовольством, оттого что узнал ее первым: услышал от Эвпейта, отца Антиноя, чья семья владеет доками и ни чуточки не любит напоминать об этом всем и каждому. Эгиптий всегда старался поддерживать дружеские отношения с отцами женихов, утверждая, что именно ради Пенелопы он живота не жалеет, посещая их пиры и распивая с ними вино, а о своем будущем при этом почти и не думает.

– Микенец? – В голосе Пенелопы волнение радушной хозяйки, и ничего более. – Может быть, у него есть новости о моем сыне?

Эгиптий и Пейсенор обмениваются утомленными взглядами. Почти двадцать лет от Пенелопы слышали фразу «Может быть, у него есть новости о моем муже», которой она оправдывала беседы на грани приличия с каждым купцом, моряком или бродягой, которого судьба заносила в ее дом. За первые пятнадцать лет это оправдание поистрепалось, и вот вам – еще один пропавший родственник, и опять этот жалобный взгляд, который она робко поднимает на всякого гостя, который хоть что-то может знать о ее потерянной семье.

И только Медон, глядя на Пенелопу, произносящую эти слова, видит разницу. Она – жена, которая едва помнит мужа, но еще она – мать, которая всегда знала, что однажды сын покинет ее, но не ожидала, что он так жестоко скроется под покровом ночи, пустившись в полное опасностей плавание даже без благословения.

«Иногда даже Пенелопа показывает, что у нее есть собственные нужды», – заключает он.

– Пилад – приятель Ореста, так ведь? – ворчит Пейсенор, стараясь избежать даже духа сентиментальности в беседе. – Близкий к царю?

– С материка идут слухи. – Эгиптий любит слухи с материка. – Говорят, что Орест нездоров.

– В каком смысле нездоров? Болен?

– В том смысле, в каком можно этого ожидать от человека, убившего свою мать.

Зал погружается в напряженное молчание. Крайне неловко уже то, что Клитемнестра была убита на их острове; еще хуже, что ни один из присутствующих не знает, что сказать, чтобы все остальные с удовлетворением вспомнили о своей роли в этом событии. Эти мудрейшие мужи Итаки здесь не для того, чтобы разбираться в нюансах.

Наконец Эгиптий прочищает горло, собираясь продолжить.

– Ну и… к прочему… отличные новости от Полибия и Эвпейта, которые все-таки решили работать сообща и снарядить два хороших корабля с экипажем на защиту острова.