Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 14)

Пенелопа пытается поднять одну бровь, но лицо недостаточно подвижно, поэтому приходится поднять обе.

– Это фантастически опасная затея; что, если бы отравителям было все равно, кого убивать?

Глаза Электры вспыхивают – о, прямо как у ее матери. Девчонка разозлилась бы, узнай об этом.

– И что? Если все должны умереть, чтобы мой брат жил, – разве не это следует сделать для своего царя?

Электра – еще и дочь Агамемнона, о чем мы всегда должны помнить. Отец убил ее сестру, чтобы отправиться на свою войну, и забыл об окровавленном теле Ифигении настолько же быстро, насколько привык к запаху погребальных костров под стенами Трои. Пенелопа видела множество будущих царей, когда еще малышкой жила при дворе Спарты. Захолустные западные острова стали в некотором роде спасением от необходимости выносить их общество.

– Полагаю, твоему брату лучше не стало?

– Сначала стало, а потом все вернулось. На него накатывало приступами. Ко времени отъезда я поняла, что моих действий недостаточно. Но что я могла сделать? Он царь. И должен был вести себя как царь: принимать просителей и устраивать суды. Его нельзя запереть в покоях: это было бы не лучше смерти, а может, и хуже.

– Если бы его хотели убить, он уже был бы мертв, – вставляет Анаит с привычным спокойствием того, кто знает свое дело и не видит в нем ничего такого.

Все взгляды обращаются к ней, и ей на мгновение кажется, что не все так же легко, как она, принимают сказанное. Она пожимает плечами: будучи юной жрицей, за этот жест она получала по ним шлепок, но теперь, когда она сама возглавляет храм, ее не беспокоит вся эта чепуха насчет приличий и достойного поведения – лишь искреннее поклонение Артемиде.

– Есть множество цветов, грибов и трав, которые, если подмешать их в еду, выдавить в питье или смешать с маслом, попадая на язык, убивают меньше чем за день. Если бы я хотела свести с ума этого человека, – кивок на Ореста, пока не особо интересующего Анаит с точки зрения его статуса царя царей, – то нашла бы три-четыре травки, растущие даже на этой ферме, которые приводят к гораздо лучшему результату, чем это невнятное бормотание.

– Безумный царь, – размышляет Пенелопа, – может быть не менее полезен, чем мертвый. – Пенелопа – эксперт в области неоднозначной царской власти; несравненный ввиду отсутствия царей. – Что могло бы случиться, если бы Орест умер?

– Совет царей. Собрались бы все старейшие правители земель, величайшие воины: Менелай, само собой, и любой, кто решил бы, что может претендовать на трон.

– И кому бы досталась корона?

Электра прикрывает глаза, качая головой. Невозможно даже подумать об этом, но она должна.

– Менелаю? – подсказывает Пенелопа мягко.

– Нет. Конечно, у него больше всех прав на трон. Он – брат Агамемнона. Но остальные ни за что этого не допустят. Они объединятся вокруг кого-то другого – достаточно слабого претендента, чтобы древние рода Микен смогли им управлять, но достаточно сильного, чтобы дать отпор Менелаю, если тот откажется признать результат. Один человек не может стать царем и в Микенах, и в Спарте, ведь тогда он способен будет подчинить все земли.

– Претендент достаточно слабый и сильный, а ты?

– Я? Мной скрепят этот договор. Я стану женой того, кого они выберут, чтобы не пустить Менелая на трон.

– Станешь?

Электра не знает. Ее долг понятен, а она верит, что долг превыше всего. Но она достаточно мудра, чтобы прислушиваться к своему сердцу, а потому опасается, что оно, как и сердце ее матери, и тетки Елены, может предать. Она боится того, что способна полюбить, и это самая большая опасность из всех, одна из причин, по которым она обратилась к Пенелопе. Царица Итаки, полагает она, отринула даже возможность любви во имя долга.

Такой должна стать и Электра – женщиной изо льда и камня. Я глажу ее по щеке и запечатлеваю нежный поцелуй на лбу. Электра всего раз видела любовь: когда ее мать полюбила Эгисфа, а тот – ее, – и это чувство ядом разъело ее сердце. Она не верит, что его удастся когда-либо исцелить. Еще одна из ее ошибок.

– Что, если Орест действительно сошел с ума? – спрашивает Пенелопа, и Электра тут же приходит в себя, вспыхнув от гнева, и поднимает тяжелый взгляд. Пенелопа встречает его без малейшего колебания. – Это весьма разумный с политической точки зрения вопрос, сестра, – продолжает она. – Действительно, если отравитель не убил твоего брата, тому были причины. Безумие… вызывает вопросы, не так ли?

– Если… если было бы решено, что мой брат ни в коей мере… не способен править, – гневно цедит Электра, едва проталкивая слова меж стиснутых зубов, – воцарился бы хаос. Кто-то попытался бы созвать совет старейшин, но те, кто поддерживал бы моего брата, не стали бы с этим мириться. Пилад поднял бы людей на защиту Ореста, как и Менелай, хотя цели у них при этом были бы совершенно различные. Как и с твоим мужем, проблема в следующем: что случится, если ты соберешь союзников, чтобы занять трон, а затем Орест – или Одиссей – внезапно вернется? Это… невероятно опасно.

– И, как с моим мужем, – рассуждает Пенелопа, – некоторое преимущество получит тот, за кого ты выйдешь замуж.

– Я не выйду за того, кто собирается захватить трон брата!

– Даже если твой брат безумен?

– Он не безумен!

Электра закусывает кулак. Она не делала этого с тех пор, как была ребенком. Кусает чуть ли не до крови, затем внезапно отдергивает руку, как будто кто-то мог не заметить этого движения. Пенелопа садится, переплетя пальцы на колене, и благородно делает вид, что так и есть. Анаит озадаченно моргает, затем переводит взгляд с одной на другую. «Неужели царские особы способны так себя вести? – гадает она. – Как обычные люди? Неудивительно, что ничего не делается как следует».

– Что ж, – вздыхает наконец Пенелопа и еще раз: – Что ж.

Она поднимается, шагает к двери, останавливается и оборачивается:

– Кто бы ни травил твоего брата и каким бы образом это ни происходило, его определенно не собираются убивать. А значит, у них есть хозяин, который многое получит, начнись смута. Очень мало людей процветают в хаосе, сестра. Но одному это удается лучше всех. Помни об этом, когда появится Менелай.

Электра молчит, отвернувшись к стене.

Глава 11

Есть дела, которыми может заниматься только царица.

Точнее, есть дела, которыми царица старается заниматься на виду у всех, чтобы никто и подумать не мог, что она не выполняет как следует своих царских обязанностей.

Вскоре после того как солнце целует небо в самую макушку, оставив Электру стеречь исстрадавшегося брата, Пенелопа возвращается в жалкий «город» на холмах, который жители Итаки именуют столицей. Его пересекает всего одна хорошая дорога, по которой процессии жрецов обычно тянутся с мучительной неторопливостью, чтобы успеть достаточно торжественно произнести все свои молитвы на таком коротком отрезке пути. От этой единственной дороги ответвляются тропинки и ступени, вьющиеся вокруг потрескавшихся зданий и крохотных хижин, словно кривые зубы вырастающих из земли и опирающихся друг на друга. Вокруг поселения нет защитных стен, но вот дворец Одиссея был обнесен ими еще при отце Лаэрта, по большей части чтобы впечатлить путешественников и насмешливых поэтов, которые, рассказывая об Итаке, утверждали, что все жители там воняют рыбой и говорят разве что о козах.

– Идите и поведайте всем, что хоть мы и впрямь ценим коз, как и мидию-другую к обеду, но это и придает нам бесстрашной удали и живости ума! – провозгласил отец Лаэрта, и вот поглядите, пришлось ли его потомкам платить свою цену за распространение этой идеи.

Фрески, украшающие дворец внутри – по крайней мере, в тех местах, куда могут сунуть нос любопытствующие, – когда-то изображали Лаэрта на «Арго», доблестного царя-воителя, отправившегося в путь с величайшими героями Греции. Но соленые ветра с моря разрушают даже самую лучшую роспись, поэтому Пенелопа воспользовалась услугами известных в узких кругах художников из умеренно цивилизованных уголков земли, чтобы освежить белые, красные и черные мазки штукатурки так, что теперь они изображают деяния ее мужа. Здесь Одиссей пронзает злобного дикого кабана, там Одиссей бьется под стенами Трои или сражается, защищая тело павшего Патрокла. В пиршественном зале, где собираются на свои пирушки женихи, в основном изображен деревянный конь, и Пенелопа велела дворцовым плотникам даже вырезать конские головы или обозначить линиями тела коней на любой декоративной поверхности, которую они найдут, одновременно и как дань уважения Посейдону (которому на это плевать), и как ненавязчивое напоминание всем гостям о хитрости ее отсутствующего мужа.

А где же сейчас сам Одиссей?

Вот же он, нежится в объятиях Калипсо на ее крохотном островке, окруженном бушующими морями; а она потрясающая любовница. Он, безусловно, распален доставляемым ей удовольствием, но он ненавидит ту власть, которую она имеет над ним. И в те моменты, когда Одиссей не с ней, он сидит на скале, обращенной (по его мнению) в сторону Итаки, и рыдает. Это что касается Одиссея. От меня ему светит разве что сочувственное похлопывание по плечу, в случае если я дам себе труд вспомнить о нем.

В покрытых фресками залах этого дворца вам не найти множества деталей, составляющих истинное царское убранство. Здесь нет золотых ванн, в которых завоеватели плещутся, ублажаемые своими наложницами; явно недостает легких, развевающихся занавесей, из-за которых в неурочный час раздается кокетливое хихиканье очаровательной служанки; ничтожно мало пуховых перин в укромных уголках, пахнущих жасмином и медом, – зато полно комнатушек с жесткими настилами, стоящими вплотную, чтобы разместить наибеднейших женихов и низших служанок. Благовония должны гореть в жаровнях каждое утро и каждую ночь, даря легкий цветочный аромат летом и богатый древесный – зимой, а тихий звук флейты, доносящийся из тенистого уголка где-то в обширных виноградниках, будет приятным дополнением в любое время года, но особенно долгими жаркими вечерами, когда ветерок с моря подхватывает отдельные ноты, или глубокой зимой, когда его северный собрат хлещет землю. Длинные коридоры с высокими колоннами, за которыми мелькает тень скрытного любовника, просто необходимы. Тяжелые двери, закрывающиеся с глухим стуком и позволяющие насладиться ночным уединением, тоже очень нужны порядочному дворцу. А вот стены не должны быть настолько толстыми, чтобы нельзя было услышать стон восторга из соседней комнаты, но достаточно толстыми, чтобы невозможно было догадаться, откуда этот стон раздался.