Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 4)

Несмотря на закономерно последовавшие годы политической нестабильности и экономического упадка, Польша восстанавливала себя как объединенную нацию, Варшава быстро превратилась в один из самых оживленных городов Европы. Музыка, кино, театр процветали. Аристократы потеряли многие из своих рангов и большую часть собственности, но в Варшаве они продолжали жить на широкую ногу, и Ежи был одним из них. Однажды теплым вечером 1920 года его отвлек от оперы «Тоска» скверный запах, исходивший от солдата, сидевшего на одном из соседних мест. Молодой человек все еще носил форму и тяжелые кожаные ботинки, причем не с носками, а с портянками. На груди у него красовался орден «Виртути милитари» – высшая военная награда Польши. Заметив, что все дамы вокруг отворачиваются и зажимают носы, Ежи встал и заявил, что вонь национального героя – это парфюм. Затем он пригласил солдата выпить водки после представления. Молодого человека звали Станислав Руджиевский, он был всего на восемь лет старше Кристины и вскоре стал любимцем и отца, и дочери, завсегдатаем варшавских скачек и постоянным участником приемов в Тшебнице. Кристина поверяла ему свои мысли и тайны, и именно к нему она позднее обратилась в момент величайшей нужды [15].

Ежи Скарбек не отличался набожностью, но в 1920 году он взял двенадцатилетнюю Кристину с собой в Ченстохов в Ясной Гуре, в польский эквивалент Лурда[8], это было и паломничество, и проявление патриотизма. Как и тысячи других, Ежи собирался вознести благодарность за «Чудо на Висле». Каковы бы ни были мотивы, по прибытии отец и дочь делали то же, что и все остальные паломники: поклонились иконе Богоматери Ченстоховской, получили благословение от священника, который вручил Кристине медаль с образом Мадонны – считалось, что он должен защищать от несчастий. Знаменитая Черная Мадонна из Ченстохова, «королева и покровительница Польши», была принесена из Иерусалима в 1382 году. По преданию, когда пятьдесят лет спустя образ похитили гуситы, разорившие святилище, лошадь, которая должна была везти икону, отказалась трогаться с места. Один из грабителей бросил образ на землю, выхватил меч и ударил так, что из иконы потекла кровь, а сам кощунник скончался в агонии прямо на месте. Другие гуситы ужаснулись и отступили. Кристина дорожила медалью, вероятно, сохраняя веру или внутреннюю ранимость и впечатлительность, обычно скрытые от посторонних.

В 1921 году Польша подписала мирный договор с Россией и Украиной, установив восточную границу. Воспользовавшись периодом стабильности, Ежи и Стефания послали Кристину за сотни миль от дома в широко известную монастырскую школу-пансион в местечке Язловец, приобретенном Польшей, как считалось, с помощью Богоматери, после долгих и кровопролитных сражений с Украиной[9]. Кристине было четырнадцать, но она начала учебу на два года позже, чем ее сверстницы, поэтому оказалась в одном классе с девочками двенадцати лет. Начало было не вдохновляющим. Она была умна. Она быстро достигла успехов во французском – языке, на котором монахини учились и на котором общались с родителями, образованные поляки между собой тоже разговаривали по-французски, чтобы дети не подслушивали. Ей нравилась латынь, а также математика, рисование и пение, она была лучшей в классе в истории, географии, естественных науках и спорте – во всех предметах, которые потом пригодились ей в жизни. Однако она не привыкла придерживаться дисциплины, соблюдать рутинные правила или подчиняться указаниям. Кристина была непокорной, капризной и часто уставала от рутины. Школа не слишком подходила для такого типа умных, но «трудных» детей.

Школа была создана для дочерей польской аристократии, в то время как сыновья получали образование дома или поступали в военные академии; целью школы было формирование молодых женщин – благовоспитанных и дисциплинированных. Все ученицы были из хороших семей, привилегированы в силу происхождения и социально консервативны, и хотя все они образовывали единый слой общества, внутри существовала своя иерархия. Кристина сперва не понимала, почему так происходит, но чувствовала, что не вполне вписывается: что-то в ней явно раздражало окружающих. Правда заключалась в том, что девочки из «лучших» семей свысока смотрели на нее из-за еврейской матери. Однако была и другая причина: девочки с характером редко ощущали себя в школе комфортно. Одну из подруг Кристины исключили за то, что во время уроков она изображала собачий лай, другую – за то, что она сперва встала на пудинг, желая продемонстрировать его несъедобность, а затем отказалась надевать ночную рубашку во время мытья в ванне – так делали во имя сохранения скромности [16]. Третью отослали домой за то, что она забралась на дерево – причем в этот момент на ней не было трусов.

Вероятно, Кристина увидела в этих примерах брошенный вызов. Рано утром, до завтрака, девочки обязаны были посещать мессу. Почти все ученицы воспринимали это как тяжкую повинность. Однажды темным зимним утром Кристина решила испытать крепость веры священника, а для этого поджечь его сутану. Сделать это было просто, так как все девочки держали на службе свечи. Она хотела увидеть, прекратит ли он молитву или, как настоящий святой, продолжит? С изумлением обнаружив, что сутана загорелась сильнее, чем она ожидала, Кристина постаралась немедленно сбить пламя. Священник предпочел по-доброму отнестись к случившемуся, даже посмеялся вместе с ней. Однако мать-настоятельница не нашла в происшествии ничего забавного. Кристину исключили за неподобающее поведение [17].

Она продолжила обучение в череде престижных школ, в том числе в школе Святого Сердца во Львове, на востоке Польши, постепенно обретая весьма полезный навык скрывать истинные чувства, и в восемнадцать лет покинула систему образования с немалым достоинством. Однако в дальнейшем она не пожелала снова поступать в какое-либо образовательное учреждение. Для нее настоящая жизнь была в Тшебнице, вместе со старшим братом – все более серьезным и молчаливым, или без него; другой приемлемый вариант – отправиться в Варшаву с отцом. Когда она подросла, Ежи стал брать ее с собой в оперу. Однажды, в шестнадцать лет, она рассмешила его во время посещения «Кармен», торопливо записывая на программке: «Любовь – это кровь, всегда кровь» [18]. Тем же летом, когда семья отправилась собирать грибы, она встревожила мать, задумчиво написав в пыли палкой: «Я жду тебя». Когда Стефания спросила, кого дочь подразумевала,

Кристина ответила, что еще не встретила его, но совершенно уверена, что в будущем ее ждут приключения [19].

Пока Кристина переходила из школы в школу, проводя каникулы то дома, то с кузенами Скарбеками, которых она наряжала солдатами и развлекала «захватывающими короткими историями», по большей части о лошадях Тшебницы, Ежи Скарбек вел прежнюю роскошную жизнь и вкладывал деньги в свои конюшни. Но после Первой мировой войны наступила депрессия, ферма в Тшебнице перестала приносить доходы, экономический спад отразился и на состоянии Гольдфедеров. В 1926 году, когда Кристине исполнилось восемнадцать, семейный банк закрылся, и ее родители вынуждены были продать с аукциона сначала мебель, включая столик из Желязовой Воли с инкрустацией розовым деревом; а затем дубы из парка, что разбило сердце Кристины, и, наконец, земли, фермы и сам дом, все с существенными потерями. Необходимость покинуть Тшебницу стала для Кристины первым, но, вероятно, самым горьким опытом изгнания. К тому времени, когда многие семьи лишились своих родовых гнезд из-за Второй мировой войны, она уже до некоторой степени привыкла к подобным невзгодам. Для нее новое вторжение в страну сокрушило ее детские воспоминания о прекрасной Польше, которая обрела образ идеальной картины с древними дубами, слугами, конюшнями – и свободой, которая, как она понимала в глубине сердца, была для нее потеряна.

Три года спустя Кристина, который был уже двадцать один год, поселилась с матерью и братом в небольшой, увешанной фамильными портретами квартире в Варшаве[10]. Ежи покинул жену и отправился на курорты, воспринимая потери как временные неудобства, он открыто жил с другой женщиной[11]. К этому времени Кристине пришлось признать, что ее любимый отец постепенно превращается в «алкоголика-антисемита», жалкую фигуру, не имеющую характера, чтобы пережить позор, связанный с вынужденной продажей Тшебницы [20]. В детстве она обожала его; но теперь в нем осталось мало такого, чем можно было восхищаться. Еще один могучий дуб пал, и, как бы Кристина ни старалась, ей так никогда не удалось найти ему замену. Следующие несколько лет Ежи провел в Бадене, неподалеку от Вены, где «после долгих и тяжелых страданий» в декабре 1930 года скончался от туберкулеза [21]. В смерти, как и в жизни, несмотря на повороты фортуны, на его удобства не поскупились, и тело графа доставили в Польшу, чтобы похоронить на семейном участке знаменитого варшавского кладбища Повазки. Образование Кристины подготовило ее лишь к роли благовоспитанной светской дамы и жены. Разорение семьи, а также еврейские корни теперь значительно снижали ее шансы на удачный брак. Но Кристина была дерзкой, целеустремленной, независимой и, хотя не отличалась классической красотой, производила сильное впечатление, обладала шармом и привлекательностью яркой личности. Будущее было для нее вызовом, и это действовало вдохновляюще.