Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 6)
Теперь Кристина финансово не зависела от матери, но очень хотела помочь ей, однако Густав быстро обнаружил, что его собственные ожидания не вполне оправдываются. Необъяснимым для него образом после вступления в брак Кристина предпочитала ночные клубы приготовлению еды и не проявляла ни малейшего интереса к построению семьи. В конце концов, она была элегантной светской дамой, а не домохозяйкой, так что по большей части дома отсутствовала. В течение следующего года Густав начал понимать, что хотя жажда развлечений у Кристины была вызвана неуверенностью, он ничего не мог изменить в ее ощущениях, и влюбленность его стала ослабевать. Кристина тоже столкнулась с горьким разочарованием. Безопасность, которую предлагал ей Густав, не делала ее счастливой, как она представляла себе. Брак не вернул ей свободы ее детства, он лишь принес новые и нежеланные обязательства. Она чувствовала, что муж не любит ее и все чаще игнорирует, полностью погрузившись в работу, и Кристина все больше времени проводила в живописных горах вокруг Закопане. Теперь она каталась на лыжах лучше, чем Густав и большинство ее друзей. Она могла удовлетворить потребность в ярких впечатлениях, обходя пограничные патрули, чтобы контрабандой доставить сигареты через высокогорные проходы в Польшу, завязала знакомства среди местных горцев, которые позднее, во время войны, сформировали подразделение горных воинов.
В 1931 году Кристина получила корону «Мисс Лыжница» в Закопане, на локальном конкурсе, аналогичном «Мисс Полония». Вероятно, цикл замкнулся, и Густав принял решение, что они не подходят друг другу, а их брак был ошибкой, которую нужно исправить. Они развелись в 1932 году, во время поездки в Вильно, в польской Литве, перейдя в протестантизм, чтобы иметь право на эту процедуру [6]. Кристина сохранила имя мужа Геттлих и получила ежемесячное пособие. В 1938 году Густав снова женился, на этот раз респектабельно и спокойно, но он так и не простил Кристине, что она не оказалась женщиной его мечты. Более двадцати лет спустя он характеризовал ее как «странную, романтичную и все время жаждущую перемен» [7].
Брат Кристины, Анджей, казалось, был более удачливым. В 1930 году он женился и примерно в то время, когда Кристина оформляла развод, он и его жена Ирена сообщили Стефании хорошие новости: 3 августа 1932 года Ирена родила дочь Терезу Кристину. В Польше было обычным делом, что второе имя ребенка брали у крестного, так что Анджей, очевидно, пригласил Кристину стать крестной матерью девочки. Если так, она выполняла эту роль без особого энтузиазма; первый опыт материнской ответственности лишь убедил ее в том, что она не хочет заводить своих детей[15].
Наполовину еврейке, обедневшей, теперь разведенной, Кристине мало что было терять в социальном статусе. В некотором смысле это означало, что она обрела больше свободы. Благодаря готовности Густава платить ей ренту и обеспечивать возможность покупать шелковые чулки, она переехала в небольшую, но расположенную в центре города квартиру и погрузилась в круговерть богемной сцены Польши[16]. Вечеринки с шампанским, флирт с писателями и художниками в Варшаве и Закопане. Кристина была «исключительно очаровательна», как вспоминал один молодой журналист, но даже богемной публике было ясно, что она «была полна старинных представлений о чувстве собственного достоинства, связанных с ее семьей» [8]. Ситуация достигла апогея, когда она страстно влюбилась в красивого, обаятельного, отличавшегося хорошим происхождением, но обедневшего холостяка по имени Адам. «Любовь всё прощает» – звучало в песне из польского блокбастера «Шпион в маске», вышедшего на экраны в 1933 году. Это могло бы стать подходящим саундтреком к жизни самой Кристины; они с Адамом нарушили все принятые правила, не скрывая бурного романа. Полагая, что Кристина вполне годится на роль неофициальной спутницы, светская мать Адама закрывала глаза на происходящее, но, когда отношения стали глубже и серьезнее, она пригласила Кристину на встречу. Сказанное ею было прозрачным и обжигающим, как поданный гостье чай с лимоном: у не имеющей средств разведенной Кристины нет никаких надежд на брак с ее сыном. Кристина была потрясена. Лишь несколько трудных, закаляющих характер лет спустя ей встретится человек с собственным состоянием и безразличный к социальным условностям.
Еще подростком знатный, блестящий и непредсказуемый Ежи Миколай Ордон Гижицкий бросил школу после того, как стал свидетелем жестокого убийства казаками другого студента, испытавшего самодельную бомбу в лесу, за чертой города. Ежи вырос угрюмым и страстным молодым человеком, склонным к вспышкам ярости. Богатый отец не захотел, чтобы сын учился в Париже, молодой человек провалил экзамены на инженерных курсах и на пароходе отправился в Америку. Там путешествовал из штата в штат, работал ковбоем, траппером, золотоискателем, шофером Дж. Д. Рокфеллера, а когда все это ему надоело, даже некоторое время искал удачи в Голливуде. Несмотря на избыток личного тщеславия, Ежи не был обременен тягостным чувством семейного наследия, от которого страдала Кристина. В какой-то момент он благополучно продал золотой фамильный перстень с гербовым крестом, чтобы оплатить железнодорожный билет для друга. Его влекли по жизни жажда приключений и стремление к самосовершенствованию.
Талантливый лингвист и коммуникабельный человек, к 1920-м годам, когда ему перевалило за тридцать, Ежи нашел солидное место секретаря в только что открывшейся польской дипломатической миссии в Вашингтоне и почувствовал вкус к интригам. Позднее он рассказывал: «Деятельность нашей миссии не была для меня секретом. Я был единственным человеком, располагавшим ключом от сейфа, где мы хранили шифровальную книгу» [9]. Ежи завязал теплые отношения в польских дипломатических кругах, но после нескольких лет конспирации и регулярных теннисных матчей с послом, князем Казимиром Любомирским, он оставил службу, чтобы посетить Нью-Йорк и Лондон. Там он присоединился к команде, готовившейся к первому в истории участию польской сборной в Олимпийских играх. В 1924 году он, с огромным национальным флагом в руках, возглавил шествие польских атлетов на парижском олимпийском стадионе. В следующем году он принял участие в экспедиции в Западную Африку в качестве секретаря и фотографа польского путешественника Антона Оссендовского. Эта поездка зажгла в его сердце любовь к Африке, которая в дальнейшем привела к написанию ряда книг. Ежи внес свой вклад в борьбу за сохранение популяции слонов и лечение малярии, а затем решил, что устал от сафари. В 1932 году он вернулся в Польшу.
Однако Польша его разочаровала. Прошло десять лет после окончания героической войны с Россией, последовавшей за Первой мировой, но мир маршала Пилсудского не принес ни экономической стабильности, ни социальных улучшений, на которые рассчитывал Ежи, как и многие другие поляки. Будучи естественным врагом конформности, он стал критиковать лидеров страны, подружился на некоторое время с генералом Сикорским, который был крайне непопулярен среди политической элиты с момента переворота, мая 1926 года; Ежи считал, что с генералом «плохо обходятся» [10]. Между партиями в теннис и сопровождением дочери Сикорского Зофьи на уроки верховой езды мужчины обсуждали будущее страны и свою предполагаемую роль. Несмотря на эту дружбу, Ежи нашел Варшаву «нормальной, скучной… лишенной возбуждения и эмоциональных элементов». Вскоре он снова отправился в путь, на этот раз в Закопане, в «любимые Татры» [11].
Ежи был неплохо знаком с Карпатами, он провел там несколько месяцев на лыжных курортах вместе с матерью и тремя сестрами, когда еще учился на инженерных курсах. Теперь он был намерен улучшить навыки лыжника, гулять пешком, писать и общаться с великими и приятными людьми, собиравшимися в Закопане. Ежи располагал собственными средствами, но все же не смог устоять перед соблазном и откликнулся на приглашение польского Министерства иностранных дел занять место консула в Эфиопии, где провел следующие десять месяцев, присылая тайные отчеты о возможностях польского колониализма на основе изучения итальянского опыта[17]. После короткого пребывания в Риме, где он добавил еще один язык к своей лингвистической коллекции и познакомился с местным деловым, дипломатическим обществом и представителями разведки, Ежи вернулся в Польшу [12]. Хотя он так и не завел постоянный дом, Закопане оставалось для Ежи основной базой вплоть до начала Второй мировой войны.
«Там я постоянно общался с графиней Кристиной Скарбек, – позднее писал Ежи в своих мемуарах, – отличная наездница, великолепная лыжница и самая бесстрашная личность, которую я только встречал – включая и мужчин, и женщин» [13]. В те времена деревянные лыжи с кожаными петлями для ног весили целую тонну и без стальных краев могли скользить неконтролируемо, особенно по льду. Рассказывали, что однажды Кристина потеряла контроль над лыжами во время опасного спуска, началась пурга, и ветер буквально «поднимал и сгибал деревья волнами, словно пшеницу в полях» [14]. Ежи было уже почти пятьдесят, он был метр восемьдесят ростом и силен, как бык.