Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 29)
Ежи находился в Стамбуле, когда британцы узнали, что следует разорвать все связи с «Мушкетерами». «Фирма», как называли УСО члены организации, была под сильным впечатлением от его прекрасной работы в Венгрии, России и Турции, он был ценным кадром. «Он бегло говорит на многих языках, отличается отвагой, ненавидит немцев беспредельно», – сообщает один из докладов [26]. Но британцы знали, что характер у Ежи нелегкий. Они сочли неразумным информировать вспыльчивого агента о внезапной смене установок, пока он находился на нейтральной территории, так что де Шатлен поспешил направить Ежи в Каир. Однако британцы и вообразить не могли степени ярости, вспыхнувшей у Ежи, когда на пути, в Иерусалиме, до него дошли слухи о подозрениях против Кристины, Анджея и – по аналогии – против него самого.
«Моя жена информировала меня, что майор Уилкинсон уведомил ее, что она, [Анджей] Кеннеди и я являемся подозреваемыми, как и организация, с которой мы находились в контакте в Польше, – бушевал Ежи, – и которая состоит из хорошо известных польских патриотов и друзей генерала Сикорского!» Не успев оторвать перо от бумаги, он продолжил: «Такова награда британского правительства за все наши усилия, наше искреннее желание делать полезную работу, за ужасный риск, которому подвергались моя жена и Кеннеди!» [27]. Ежи был энергичным, он не удовлетворился тирадой в официальном отчете, вскоре он повел переговоры со всеми своими контактами. Для британцев это было не слишком приятной новостью, Ежи был знаком с высокопоставленными дипломатами в разных странах, в том числе в США, и он был личным другом
Сикорского. Ветра в его паруса добавило и послание из Лондона, подтверждающее, что все трое – их теперь упоминали, как X, Y и Z, – «действовали из патриотических соображений и свободны от всех подозрений» [28]. Ежи продолжал протестовать «самым эмоциональным образом против нечестной, неджентльменской установки по отношению к нам» на семи печатных страницах, однако он и сам знал, что все это бесполезно [29]. Теперь любое дальнейшее сотрудничество с поляками представлялось невозможным. «Как бывшая ячейка организации Витковского, – докладывал Уилкинсон, – они оказались отрезаны от всего, связанного с Польшей и польскими делами».
Ежи провел в Каире пять злополучных месяцев, но дела для него там не было. При встрече Кристина, наконец, сказала ему, что больше его не любит и что намерена с ним расстаться. После взрыва горя и гнева он ушел и больше никогда с ней не разговаривал. «Его реакция была не той, на какую я рассчитывала, – написала Кристина в письме О’Мэлли, – и описать ее практически невозможно» [30]. Она не говорила с ним о расставании раньше не потому, что была не уверена в своих чувствах, а потому что знала, что вряд ли Ежи взялся бы поддерживать ее сеть в Будапеште, если бы не верил в будущее их отношений. Может, она и не любила его, но она уважала энергию и способности мужа, и, должно быть, она испытывала к нему искреннюю жалость из-за горя, которое ему причинила. Кристина не была преднамеренно жестокой, но привычка к блефу привела к тому, что ей трудно было оставаться по-настоящему искренней, она избегала серьезных чувств и прямых разговоров. Как бы то ни было, неудивительно, что ее последняя встреча с Ежи закончилась прискорбно. Удар оказался вдвойне горьким, поскольку речь шла о человеке, который оставался эмоционально привязанным и верным ей, абсолютно преданным своей стране, и вот теперь он за несколько недель оказался предан и женой, и соотечественниками. В письменных обвинениях Ежи теперь упрекал британцев во всем – от ситуации в Каире до нежелания передавать ранее его письма к жене. «Его глубоко ранило обращение, которое он здесь встретил, – предупреждал Ги Тэмплин Габбинса, – полагаю также, что его личная жизнь расстроилась, поскольку X и Y теперь тесно связаны, и в этом он тоже винит нас!» [31]. Уилкинсон тоже внес свой вклад в общую картину: «Я полагаю, что их брак никогда не выглядел вечным» [32]. Вероятно, можно считать удачей, что Ежи не читал шифрованных британских телеграмм. В крайнем раздражении он отверг все британские предложения о работе, в том числе о серьезном задании в Иране, потребовал репатриации в Великобританию, а потом послал Тэмплина весьма далеко и ушел [33]. Наконец, в октябре 1941 года он вернулся в Лондон и отказался иметь в дальнейшем что-либо общее с УСО. Следующей весной он переехал в Канаду. Для него с браком и с войной было покончено.
22 июня 1941 года, через неделю после того, как Уилкинсон уволил Кристину и Анджея, Гитлер начал операцию «Барбаросса», германское вторжение в Россию. Хотя микрофильм «Мушкетеров», доставленный Кристиной, а также ряд других доказательств, которые на протяжении долгого времени получали Черчилль и британское командование, о массивной концентрации немецких войск от Черного до Балтийского морей последовательно интерпретировались как простая демонстрация силы, направленная на укрепление германско-советского альянса. Только в июне 1941 года Черчилль послал личное сообщение Сталину с предупреждением о неминуемом вторжении. Сталин отмахнулся от письма и счел его грубой попыткой вбить клин в отношения России и Германии. Через десять дней после этого началось величайшее вторжение в истории, сломавшее недостаточно подготовленную линию обороны и быстро докатившееся до Ленинграда, Москвы и Сталинграда. Кристина и Анджей знали, что события их оправдывают – ни один немецкий агент не стал бы предупреждать о готовящемся вторжении, но их личная озабоченность была связана с тем, какое место займет в этой войне Польша, как изменится ее статус. До вторжения Гитлера в Россию Польша была единственным реальным союзником Великобритании. 22 июня 1941 года Советский Союз официально оказался на стороне союзников, а Польша превратилась в сомнительного и проблемного спутника.
Через двенадцать часов после известий о вторжении Черчилль заявил публично о намерении помочь России, если она об этом попросит. В частном разговоре личный секретарь спросил его, не станет ли этот альянс затруднительным для такого антикоммуниста, и Черчилль ответил: «Вовсе нет. У меня есть только одна цель – уничтожение Гитлера, и это сильно упрощает мне жизнь. Если Гитлер начнет вторжение в ад, я дам благожелательные рекомендации дьяволу в Палате общин» [34]. Генерал Сикорский, должно быть, завидовал ясности взглядов Черчилля. 30 июля, после изрядного внушения со стороны британского МИДа, Сикорский подписал договор о восстановлении дипломатических отношений между Польшей и Советским Союзом, но для многих поляков такой союз был невозможен. Двумя годами раньше Польша была разорвана на части Россией и Германией, и Россия по-прежнему имела территориальные претензии на части Польши. В августе, под давлением, Советский Союз предоставил амнистию выжившим полякам, интернированным с 1940 году, в том числе 40 000 военнопленных. Хотя среди последних было крайне мало офицеров, эти 40 000 – а также 75 000 польских гражданских лиц, многие из которых были с семьями, теперь покидали Советский Союз через Иран; их возглавлял генерал Владислав Андерс, бывший кавалерийский офицер и старый друг Анджея. Но исчезновение нескольких тысяч польских офицеров легло тяжелым бременем на советско-польские отношения.
С началом операции «Барбаросса» британцы убедились в надежности Кристины и Анджея и не нуждались в том, чтобы оставлять их на холоде во имя сохранения хороших отношений с поляками. Кристине предложили проезд в Великобританию, но она решила остаться в Каире, где у нее было больше шансов получить оперативную работу. Ей «хватает всего, кроме работы, – сообщал один из служащих УСО из Каира, – и мы пытаемся уладить это» [35].
В августе Кристина и Анджей сбежали от удушающей жары Каира в Иерусалим: по соглашению с УСО, но «по их собственному частному делу», как написал Тэмплин Габбинсу [36]. Их первоначальный план состоял в том, чтобы обратиться к врачу по поводу ноги Анджея, которая, как писала Кристина Кейт О’Мэлли, была «в плохом состоянии» [37]. Кристина воспользовалась возможностью встретиться с друзьями в британском консульстве, а также с Зофьей Рачковской. В результате Кристина включилась в попытки наладить неофициальный диалог между британцами и движением за создание независимого иудейско-израильского государства. В июне и июле эта организация играла значительную роль в успешной кампании союзников по предотвращению немецких планов по использованию вишистской французской Сирии как базы для дозаправки авиации и стартовой площадки для атаки на Египет, находившийся под контролем союзников, а пять лет спустя руководство УСО выразило благодарность Кристине за «особенно полезную деятельность во время сирийской кампании против вишистской Франции» [38]. Однако в документах УСО не осталось никаких свидетельств о том, чем именно она занималась[67]. Какова бы ни была причина поездки в Иерусалим, путешествие было коротким и, кажется, непримечательным – вероятно, из-за нежелания рекламы. Зато по возвращении в Каир Кристину и Анджея ждали приятные новости.
Британцы пообещали польскому Второму бюро, что не будут поручать Кристине и Анджею работу, которая выведет их напрямую на поляков и польские дела, но в остальном ограничений не было. Теперь, после укрепления позиций союзников в Сирии и Ливане, необходимо было взять под контроль основные пути к нефтепромыслам Ирака, где с апреля господствовали прогерманские повстанцы. Шло лето, и танковые дивизии нацистов продвигались вглубь России, казалось все более вероятным, что Германия совершит прорыв и на Ближнем Востоке, чтобы обеспечить мощный приток топлива. В связи с этим нефтяные месторождения обретали особое стратегическое значение.