Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 27)
Преодолев сотни миль по территориям, где господствовали симпатии к нацистам, доставив опасные письма и микрофильмы, пережив несколько недель ожидания неминуемого нацистского вторжения, они, наконец, оказались на безопасной земле, контролируемой британцами. Но через два дня их вызвали на длительный допрос, порознь, в каирском офисе УСО, а затем в небольшой вилле на берегу Нила. Что-то пошло не так.
7. Холод Каира
«X и Y теперь в Каире», – сообщало в мае 1941 года Ближневосточное бюро УСО, где были довольны доложить нечто определенное о паре. X и Y были, конечно же, Кристина и Анджей, которые тем временем укрывались в барах отеля «Континенталь» от все более угнетающей жары города в начале долгого лета и от неожиданного холода окружающего их общества. Было очевидно, что к ним были недружелюбно настроены и поляки, и англичане, но Кристина и Анджей понятия не имели почему. При этом британцы в Каире были ненамного больше осведомлены, чем сами прибывшие. Несколькими неделями ранее они с нетерпением ждали возвращающихся агентов, Питер Уилкинсон рассказал Колину Габбинсу, начальнику военных операций УСО: «все мы очень обязаны этим людям» [1]. Но к концу мая тон Уилкинсона изменился, и он упоминал Кристину и Анджея, как «изрядную проблему» [2]. Проблема возникла из-за секретного доклада польской разведки, в котором утверждалось, что по меньшей мере один польский агент был убит в результате того, что было названо «неосмотрительностью» Кристины[64]. Хотя поляки отказались уточнить суть обвинения и оно никогда так и не было подтверждено фактами или опровергнуто, они потребовали, чтобы Кристину и Анджея больше не привлекали к работе, пока не будет проведено полное расследование. Ситуация была «очень тщательно обдумана» полковником Джорджем Тейлором, который затем сообщил в Лондон о «серьезных подозрениях» со стороны польской разведки. Каирское бюро по телеграфу просило принять решение: «Пожалуйста, обсудите все в целом, что делать с X и Y» [3].
«Никто из тех, кому не довелось пережить этого, не может вообразить атмосферу зависти, подозрительности и интриг, отравлявшую отношения между разными секретными и наполовину секретными службами в Каире летом 1941 г.», – писал служащий бюро УСО Бикем Свит-Эскотт [4]. Внутренние взаимоотношения между британскими службами тоже были весьма сложными, однако напряжение между поляками и британцами достигало совсем другого уровня. Кристина была вовлечена в оба лагеря, что делало ее объектом подозрений и политических игр с обеих сторон. С британской точки зрения она показала себя ценным и надежным агентом; по иронии судьбы, именно польская национальность – ее явное преимущество – была и источником осложнений. С самого начала войны поляки яростно боролись за независимость от покровительственной роли британских союзников, добиваясь права самостоятельно управлять своими операциями, посылать собственные сигналы и пользоваться своими кодами. В 1940 году Британские секретные службы согласились, что все их тайные коммуникации с Польшей будут проходить по официальным каналам. Напрямую нанимая сначала Кристину, а затем Анджея, британцы нарушили это соглашение. Теперь поляки сами наблюдали за Кристиной, и ее присутствие в британском офисе в Каире вызвало у них крайнее раздражение.
Официальная польская разведка и контрразведка (ее называли «Второе бюро») имели, впрочем, гораздо более серьезные основания для беспокойства. Они поместили Кристину под наблюдение еще со времен ее пребывания в Будапеште. Они не были удивлены, что она отчитывалась перед британцами, но вскоре стали подозревать, что она скрывает нечто мрачное: может быть, она двойной агент, работающий на нацистов. Эти подозрения основывались на очевидной легкости, с которой Кристина получила в Стамбуле визы для себя и Анджея, чтобы проехать через вишистские Сирию и Ливан, находившиеся в зоне Французского мандата. Британцы знали, что визы были куплены за деньги, но полякам казалось невероятным, что кто-либо, не являвшийся немецким шпионом, мог их добыть. Для Второго бюро сам факт получения виз был компрометирующим фактором, однако были и некоторые другие, более глубокие корни их недоверия к Кристине.
Главным камнем преткновения были ее тесные деловые отношения со Стефаном Витковским и его тайной польской группой сопротивления «Мушкетеры». По иронии судьбы, именно из-за того, что поляки изначально сомневались в надежности Кристины и отказывались использовать ее в качестве курьера между Венгрией и Польшей ради главной группы «Союз вооруженной борьбы», она установила контакт с независимыми «мушкетерами». В 1940 году англичане в отчаянии пытались собрать разведывательную информацию о германских позициях в Польше и были рады нанять Кристину, которая могла предоставить им не прошедшие сквозь фильтры польского правительства в изгнании сведения от источника, не связанного с официальной польской разведкой. Кристина была рада получить эту работу – ее ценили и британцы, и патриот Витковский. В начале мая 1941 года Питер Уилкинсон, цензурировавший ее письма, охарактеризовал их содержание как «вполне безобидные пустяки», но был шокирован, обнаружив вложенные фотографии документов, свидетельствующих о поддержке «мушкетеров» британским правительством. «Эти письма весьма тревожны, – докладывал он. – Мы не должны повторять подобного рода ошибку!» [5]. Возможно, Кристина была наивна в оценке своего положения, но для британцев ее преданность союзникам и Польше представлялась неоспоримой. Однако к началу 1941 года Союз борьбы и Второе бюро начали выдвигать серьезные подозрения по поводу деятельности Витковского и его лояльности.
На пике активности «Мушкетеры» насчитывали около 800 участников, их агенты действовали на польской территории, оккупированной русскими, и в других частях Европы, в том числе у них было около 200 человек внутри Германии. Сам Витковский путешествовал по рейху под именем офицера СС Артура Августа фон Тирбаха, собирая разведывательную информацию для поляков и британцев. Его честолюбие и эффективность постоянно раздражали соперников из числа официальной польской разведки, и те готовы были дискредитировать его любой ценой, если он не согласится работать исключительно на Второе бюро – в обмен на ежемесячную оплату и относительную независимость оперативных действий. Тем не менее напряжение нарастало. Витковский жаловался, что Второе бюро не доверяет «мушкетерам» и пренебрегает их докладами. Второе бюро, в свою очередь, гневалось, когда Витковский обходил их и передавал сведения напрямую генералу Сикорскому, который стал главой польского правительства в изгнании и командующим польской армии, а косвенно еще и британцам. Значительная часть такой информации проходила через Кристину.
С целью покончить с такими распрями между разведками в начале 1941 года «Мушкетеры» заключили официальное соглашение с Союзом борьбы. Но хотя Витковский поклялся служить на официальную разведку, едва ли он способен был оставаться под контролем; он продолжал развивать независимые контакты с русскими организациями, состоящими из бывших белых офицеров, участвовал в секретных переговорах с не названными по именам немецкими командирами. Как и Кристина, и многие другие поляки, Витковский считал, что Советский Союз представляет для Польши более серьезную угрозу, чем нацистская Германия. Он не мог устоять перед соблазном играть на противоречиях двух агрессоров и сталкивать их друг с другом, или срывать попытки смягчить суровые условия режима нацистской оккупации. Это не только подрывало авторитет польского правительства в изгнании, открывая «Мушкетеров» для потенциальной вражеской инфильтрации – и, по крайней мере, для обвинений в этом. Несколько агентов «Мушкетеров» позднее были пойманы на том, что «постепенно меняли свои истории, пока, наконец, не признали, что работали на немцев» в надежде сотрудничать с белогвардейцами против советских властей [6]. В мае 1941 года Сикорский решил отменить любую поддержку «Мушкетеров», которые были оценены как «неудовлетворительные и вредоносные»; и во имя сохранения добрых отношений с польскими союзниками британцы официально одобрили его решение [7]. Кристина, маленькая «Муха» Витковского, несмотря на препятствия, благополучно добралась до Каира и оказалась в самом эпицентре кризиса вокруг «Мушкетеров». Неудивительно, что она стала объектом для подозрений, а вскоре ощутила всю горечь чужой зависти и персонального соперничества. Как спутник и друг Кристины, не будучи агентом «Мушкетеров», Анджей также попал в историю вместе с ней.
Между Каиром, Лондоном и Стамбулом последовала череда кодовых сообщений и телеграмм, польская и британская разведка интенсивно обменивались мнениями иупреками; по крайней мере в одном британском послании содержалась жалоба на то, что другая сторона «устраивает чудовищный хаос» [8]. По сведениям Джулиана Эймери, «в то время существовала изрядная шпиономания, и у властей не было шансов» на спокойную работу [9]. Некоторое время обсуждалась идея направить Кристину и Анджея в Лондон и передать их в управление польской администрации, однако это показалось напрасной потерей ценных сотрудников. С другой стороны, хотя в УСО не было особых сомнений в преданности Кристины, британцы хотели сохранить добрые отношения с поляками. По мере того как Прибалтика постепенно скатывалась к союзу с «осью», Франция была потеряна, Россия оставалась в рамках взаимного договора с Германией, а США старательно избегали любого шанса вовлечения в конфликт. Великобритания не могла допустить разрыва с еще одним союзником. Для Уилкинсона наступил критический момент. «Проблема с поддержкой организации, которая не сотрудничает с польским правительством, была очевидной, – писал он о Кристине и «Мушкетерах», – и, на мой взгляд, она перевешивала все возможные преимущества» [10]. Было принято решение, что Кристина и Анджей останутся в Египте, по крайней мере временно, но их не будут использовать в польских делах и они не станут возобновлять контакты с «Мушкетерами». Последнее требование оказалось более сложным, чем могло показаться, так как череда докладов и микрофильмов по-прежнему поступала через Кристину – их доставляли польские беглецы, которые стремились на Ближний Восток, чтобы вступить в польскую армию, и она передавала эти материалы независимо от любых официальных решений.