Клэр Макинтош – Заложница (страница 60)
– Майна! – вызывает меня Чарли. – Мы готовы начать заход на посадку.
Я думаю о пассажирах в салоне: о беременной женщине, звонящей мужу по «ФейсТайму»; о Лахлане и его родителях, о леди Барроу, о бедной Джинни и бросившем ее женихе. Мой палец зависает над кнопкой громкой связи с салоном, и я знаю, что мне надо сказать что-то пассажирам. Однако не верю, что смогу придать им уверенности, в которой они так нуждаются.
Я жму кнопку, изо всех сил стараясь выдерживать спокойный тон:
– Говорит ваш пилот. – Пусть пассажиры думают, будто у меня все под контролем; они, по крайней мере, поверят, что мы благополучно приземлимся. – Вскоре мы начнем снижение над Сиднеем, поэтому прошу вас вернуть кресла в вертикальное положение и пристегнуть ремни.
Обыденность и привычность этого объявления успокаивают меня. Я кладу микрофон на место и смотрю на раскинувшееся передо мной бескрайнее небо. У меня все получится. Вспоминаю слышанные мною в салоне полные отчаяния телефонные звонки – обещания, признания, заявления – и понимаю, что просто обязана благополучно доставить всех нас на землю. Это мой долг перед Софией, я обещала ей, что она никогда больше не останется без матери. Это мой долг перед Касс Уильямс, которая бы не погибла, будь у меня достаточно сил и смелости дать отпор.
Это мой долг перед собой. Я должна доказать себе, что могу летать.
В наушниках раздается голос Чарли:
– Майна, можешь снизиться до тысячи пятисот?
Голова моя на мгновение пустеет, затем я вспоминаю про кнопку «ВЫС.», сбрасываю высоту, а потом и скорость.
– Да, сделано.
– Ищи ручку с надписью «ЗАДАННЫЙ КУРС», она понадобится нам для поворота.
Я вижу ее, прежде чем Чарли заканчивает говорить: под противобликовым козырьком, слева от кнопки автопилота. Поворачиваю ее на сто восемьдесят градусов, потом жму кнопку, как сказано. Почти сразу самолет начинает выполнять поворот.
– Отлично, Майна. Помнишь, я тебе говорил, где находится рычаг управления закрылками? – Я тяну к нему руку. – Потяни на себя, а потом вниз по пазу.
Раздается скрежет, глухой стук, когда закрылки принимают должное положение. Эти звуки обычно придают мне уверенности. Представляю, где бы я была, если бы полет проходил по плану. Шла бы вдоль салона, проверяя положение кресел и откидных столиков. Ждала бы оказаться в гостинице, а после прогуляться по Сиднею. Теперь я хочу лишь благополучно ступить на землю.
– Тысяча двести метров.
Я делаю все, что говорит Чарли, повтором подтверждая каждую команду.
– Ищи кнопку с надписью «ЗАХОД», – продолжает Чарли. – Она выведет нас на снижение – мы захватим курсовой маяк и глиссадный радиомаяк, которые обеспечат нам безопасную посадку в автоматическом режиме.
Мне требуется время, чтобы разыскать ее – прямо под автопилотом, – и, когда я ее нажимаю, Чарли выдает следующую команду: выпустить шасси. Ручка в среднем положении, я тяну ее на себя, а затем вниз, и потоки воздуха вызывают рокочущие звуки.
– Майна, ты нажала кнопку «ЗАХОД»? Полоска под ней светится?
Я смотрю на панель. Ничего не светится.
– Я нажала, но…
– Ты пропустила выход на лучи. Придется заходить заново. Сколько у нас топлива осталось?
Я нахожу нужную кнопку и зачитываю цифры с нижнего экрана. Представляю Чарли, сидящего у компьютера в Брисбене и следящего, как светодиодная точка медленно ползет по монитору. Повисает долгая пауза, и, когда он снова говорит, спокойствие в его голосе кажется натянутым:
– Хорошо, Майна, попробуем еще раз.
– У нас достаточно топлива?
Я закрываю глаза. Думаю о Софии и об Адаме. Чарли не сообщил мне, все ли с ними нормально.
– На донышке, Майна, врать не стану.
Я делаю глубокий вдох. На донышке – должно хватить. Нельзя же оказаться почти у цели, чтобы врубиться в землю.
– Курс ноль-девять-ноль.
– Ноль-девять-ноль, – повторяю я, как только выполняю поворот.
Мы летим на девятистах метрах, под нами никакой облачности. Внизу расстилается темно-синий океан, по кромкам волн бегут белые барашки. Кажется невероятным, что мы только вчера вылетели из Лондона – столько всего произошло за двадцать часов. Усталость тянет меня вниз, на плечах словно тяжеленное пальто, не дающее разогнуться. Моя сосредоточенность – лишь видимость таковой, подпитываемая страхом, будто временный прилив энергии после чашки кофе.
– Один-восемь-ноль.
– Один-восемь-ноль.
– Три-один-ноль.
Я корректирую окончательный курс, и нос самолета медленно поворачивается в сторону аэропорта. Я не управляю самолетом, а как бы веду его на поводке, и поражаюсь чуду инженерной мысли, которое позволяет нам маневрировать в воздухе несколькими сотнями тонн металла, чтобы попасть из одной страны в другую.
– Теперь жми кнопку «ЗАХОД».
Я с силой давлю ее и убираю руку после того, как вижу зажегшуюся горизонтальную полоску. Через несколько секунд чувствую, как самолет поворачивается и выравнивается вдоль взлетно-посадочной полосы, когда мы наконец-то захватываем курсовой маяк. Я выдыхаю.
– Майна, выпускай закрылки до упора!
Когда Чарли сообщает мне нашу окончательную скорость, самолет чуть кренится носом вниз, выйдя в верхнюю точку склонения глиссады, которая выведет нас на посадочную полосу. Я сижу, подложив руки под себя, зная, что малейшее смещение одного из инструментов отключит систему посадки по приборам.
Параллельные взлетно-посадочные полосы впиваются в гладь Ботанического залива, словно двузубая вилка. Мы снижаемся, и я вижу, что вся левая полоса очищена от самолетов, которые переместили на соседнюю. Рядом с ней выстроились в ряд машины экстренных служб.
Начинается автоматический обратный отсчет.
Я никогда не была религиозной, несмотря на настойчивые просьбы мамы каждое воскресенье ходить вместе с ней на церковную службу. Но когда на нас несется посадочная полоса, окаймленная с обеих сторон ярко-синими водами океана, я пристально смотрю на линию центровки и молюсь.
Глава сорок девятая
7:00. Адам
Сколько же времени прошло?
Я пытался вести счет минутам и секундам, но при очередном грохочущем ударе наверху каждый раз сбивался, и теперь мне кажется, будто Софии нет уже несколько часов. Электричество выключилось, полоска света под дверью мигнула пару раз и погасла. Радио вырубилось во время очередной сводки горячих новостей.
В подвале царит кромешная тьма, плотная и гнетущая. Дыма я не вижу, однако чувствую его удушающий запах и привкус. Он назойливо лезет в глотку, отчего я захожусь в кашле чуть ли не до рвоты; дым сотрясает меня так, что запястья бьются о браслеты наручников. Я больше не ощущаю ни рук, ни ног от онемения и холода. Голова тяжелая, как после таблеток Бекки, хотя я не знаю, от чего именно, от дыма или от сильной усталости.
София уже должна добраться до города. Я прокручиваю в голове ее маршрут, старясь угадать, где сейчас она.
И снова оглушительный грохот наверху. На лестнице? На втором этаже? Я думаю о нашей соседке Мо, которая крепко спит и не сможет ничего услышать, пока не будет поздно. Почтальон появляется около восьми утра, но в дыре угольного желоба света не видно: лампочка у входа погасла. Значит, еще слишком рано.
Сейчас все зависит от Софии, и очень многое может пойти не так. Даже если она помнит дорогу, ей надо еще переходить улицы. Могут повстречаться доброжелательные или не очень прохожие, не говоря уж о хулиганах. А если дочь не дотянется до телефона или он не работает? Я представляю свою храбрую и красивую Софию в пижаме с картинками из мультиков, в халатике с изображением единорогов, в промокших от снега тапочках, и по щекам у меня текут слезы.
Сначала я думаю, что вой сирен мне только мерещится.
Они завывают быстро и ритмично, я закрываю глаза и прислушиваюсь изо всех сил. Мне кажется, что я их слышу лишь потому, что очень хочу услышать эти звуки. Но вот опять: пронзительный вой пожарной машины и вместе с ним ритмичное рокотание полицейского автомобиля. Наверху что-то грохочет, но сирены все ближе и ближе, и я уже не слышу рева пламени в доме – лишь звуки спешащей ко мне подмоги.
София наверняка точно объяснила, где я, потому что в дыре угольного желоба возникает пляшущий свет фонарика, блики от которого ложатся прямо мне под ноги.
– Сюда! – пытаюсь крикнуть я, но голоса нет, от едкого дыма меня выворачивает наизнанку.
Проем угольного желоба слишком узок, чтобы в него мог пролезть взрослый человек, и меня охватывает паника. А если меня не сумеют вытащить отсюда? Я слышу треск и хруст, грохот наверху… Дом рушится? Воображаю себя погребенным под грудой горящих обломков, и мне никак не выбраться, пока я прикован к трубе.