Клэр Макинтош – Заложница (страница 50)

– Самолеты не смогли бы летать, а если они не смогли бы летать, не таяли бы полярные ледяные шапки. Еще не поздно восстановить природное равновесие. И вот что самое ужасное: мы знаем, какой вред наносит авиация, и все-таки продолжаем летать самолетами. Это все равно что продолжать курить с диагнозом рак легких!

Есть в голосе Бекки нечто пугающее. Визгливое дрожание, которое я подмечал у уличных проповедников и у ходящих от дома к дому сектантов. Эта ее пылкость подсказывает мне, что Бекка действительно верит в то, что говорит. А если так, на что еще она способна?

– Ты сама-то не понимаешь, что тобой манипулируют? Кто бы ни дергал за ниточки – тюрьма им не грозит. Им на тебя плевать. Тебя подставили, чтобы расхлебывать заваренную ими кашу и за все отдуваться. Ты – пушечное мясо, Бекка, только и всего, пешка в чужой игре. Тебе основательно промыли мозги.

– Ты неправ. Ты не знаешь, кто они.

– А кто именно?

На мгновение мне кажется, что Бекка назовет имя, но она уклончиво отвечает:

– Наш лидер и учитель.

Наш лидер и учитель, словно это секта какая-то.

– А ты знаешь, что делают в тюрьмах с такими, как ты? С теми, кто издевался над детьми?

Я выжидаю достаточно долго для того, чтобы до нее дошел смысл моих слов. Вспоминаю случаи, когда сидел в допросной напротив грабителей, убийц и насильников. И неважно, какие бы жуткие преступления они ни совершили, какое бы отвращение они у меня ни вызывали, я никогда не чувствовал того, что ощущаю сейчас. Прежде мои мышцы не напрягались от желания ударить, раньше мне не хотелось пригвоздить кого-нибудь к полу и рассчитаться с ним по полной. Мне никогда не хотелось кого-то убить.

Но ведь никто не угрожал жизни моей дочери и жены. Я пытаюсь представить происходящее на борту рейса № 79, но в голове у меня лишь образ самолета, врезающегося в здание. Он крутится по закольцовке: огонь, крики и искореженный металл.

– Как я могу попасть в тюрьму, – усмехается Бекка, – если никто даже не знает о моем существовании?

В ее голосе слышна издевка, которая возмущает меня еще сильнее, и я чувствую, как по пальцам струится свежая кровь, когда я бьюсь руками о металл браслетов.

– Мы тебя найдем. Я тебя найду.

– Ты даже не знаешь моего настоящего имени.

Дыхание Софии становится ровнее, когда она засыпает, до предела вымотанная перенесенным анафилактическим шоком. И тут я обретаю ясность мысли, прежде затуманенную страхом, что дочь может умереть. Я будто выключаю крутящийся у меня в голове фильм об угоне и вспоминаю, кто я и что умею.

– Твоя мать ездит на красном «мини-купере» с помпончиком на зеркальце заднего обзора.

Наступившее молчание превращает мое предположение в факт, и эта маленькая победа придает мне мужества и сил. В тот день я сменился с дежурства, когда заметил Бекку в гипермаркете «Теско». Я обещал Майне – себе обещал! – поехать домой, но желание сыграть пересилило, и я обнаружил, что направляюсь совсем в другую сторону, к гипермаркету на окраине соседнего городка, где меньше вероятности столкнуться со знакомыми мне людьми. У меня был полный карман мелочи, и поэтому я думал, что все сложится. В конце концов, что такое моментальный билет? Их покупают тысячи людей. Я не стану входить в свой онлайн-банк, не истрачу больше десятки, брошу играть, если на сей раз продуюсь…

Сколько пустых обещаний, сколько сделок с самим собой!

Вот так же себя чувствует алкоголик, думал я. Нормально, если выпью пива – пива, а не водки. Нормально, что всего полпинты – это же не пинта. Нормально, если выпью с друзьями после пяти часов вечера.

Я вывалил все из кармана на прилавок, стараясь не встречаться взглядом с кассиром на случай, если он догадается, кто я такой на самом деле. Потом сидел в машине за сорок пять километров от дома и соскребал серебристую фольгу с семи бесполезных билетиков. Первый шаг – это признание у себя проблемы, – твердят все вокруг. Вот только молчат, каков же второй шаг.

Если бы я поехал прямо домой, то разминулся бы с Беккой. Но я пару минут просидел в машине, борясь с пробившим меня по́том, с чувством вины, с желанием сыграть еще разок. Нашел в бардачке фунтовую монету и горстку двадцатипенсовиков в пепельнице, которой никто не пользовался, пока ждал включения парковочного автомата. Наскребя еще на два билетика, я вылез из автомобиля, ненавидя себя, но все же решив повторить. На сей раз возьму другие: с тремя совпадающими цифрами. Оценю очереди, постараюсь купить у другого кассира. Если попаду на первого, грустно улыбнусь и скажу: «Жена говорит, не те взял». Пусть думают, будто я подкаблучник. Это лучше, чем правда.

Я прошел мимо Бекки на входе. Она смотрела в телефон, направляясь к машине, припаркованной на стоянке для инвалидов. У женщины на водительском месте был тот же изящный нос, тот же изгиб верхней губы. Сестра, сначала предположил я, но потом заметил седые корни волос, крашенных под блондинку, и морщины вокруг губ. Я отвел глаза, не собираясь вступать в разговор, не желая ничего, кроме как выиграть хоть что-то для оправдания своих действий.

– Ты что такое говоришь? – спрашивает теперь Бекка, но уже поздно.

Ее заминка объяснила мне все. Я закрываю глаза и снова оказываюсь в крытом коридоре для пешеходов, ведущем из магазина на парковку. Бекка меня не заметила – не смотрела в мою сторону – и прошла мимо, после чего села в машину матери. Я не обратил на нее особого внимания, мне было не до нее. Голова была занята билетиками: вот бы выиграть пятерку по трем совпадающим цифрам! Тогда бы я проиграл всего четыре фунта. Помню, ее волосы были зачесаны назад и прихвачены заколкой (пару раз, когда она присматривала за Софией, они у нее были распущены), на ней была куртка с капюшоном на «молнии» с каким-то логотипом на груди. Темные джинсы.

Нет, не джинсы. Брюки. Темно-синие брюки. Кто из подростков носит брюки темно-синего цвета? Все потихоньку начинает становиться на свои места. Бекка позвонила Майне нежданно-негаданно, а Майна была ей так благодарна, что не задала никаких вопросов.

Она подруга Кати, раньше они вместе работали. Скорее всего, Катя сообщила ей, что мы подыскиваем кого-то, кто присматривал бы за Софией после школы.

– Ты работаешь в «Теско», – произношу я.

Если я ошибся, то проиграл. Больше никаких преимуществ, никакой возможности диктовать свои условия.

Бекка молчит.

Я не ошибся.

– Даже если ты назвала там вымышленное имя и адрес, для меня не составит труда запросить данные с камер видеонаблюдения в гипермаркете и получить номер машины твоей матери. Полагаю, ты есть еще и в списках избирателей, так ведь? – Я говорю быстрее, у меня прибавляется уверенности, и я снова возвращаюсь к своей роли полицейского. – Оттуда мы узнаем твое полное имя и дату рождения. Да, и конечно же, у нас будет детализация твоих посещений нашего дома, так что я обращусь к оператору сотовой связи, чтобы тот предоставил мне подробные данные обо всех устройствах, обнаруженных у нас в определенные промежутки времени.

Я словно влезаю во вторую кожу. Следователь. Отец. Эти две половинки сходятся во мне хотя и ужасно, но великолепно. И в эту секунду понимаю, что мы отсюда выберемся, я вычислю и поймаю Бекку – неважно, кто она на самом деле, – и рассчитаюсь с ней по полной. Не кулаками, которые у меня так и чешутся, а процедурами и обязанностями своей повседневной работы.

Звук убегающих шагов прерывает мои размышления.

– Бекка!

Теперь топот слышится из дома. Я вижу мелькающую тень на полоске света под дверью подвала, когда Бекка бегает туда-сюда. Я снова и снова зову ее, понимая, что практически загнал Бекку в угол, но надеясь, что еще не слишком поздно. Громко хлопает входная дверь, раздается топот бегущих по тропинке ног. Я слышу скрип открываемой калитки, потом резкий металлический грохот, когда та закрывается, затем шлепанье кроссовок по асфальту, удаляющееся, а после и вовсе стихающее.

Я прислушиваюсь к звукам в доме, однако улавливаю лишь привычные шумы: подрагивающие водопроводные трубы, капель в водостоках от тающего снега, негромкое и ровное гудение холодильника.

Приникшая ко мне София просыпается. Открывает глаза, все еще суженные от отека, и проводит языком по растрескавшимся губам.

– А где Бекка?

– Сбежала.

Я дергаю наручники. Бекка сбежала.

И никто не знает о том, что мы здесь.

Глава сороковая

Пассажир 1G

Было бы неправдой сказать, что я хотел умереть. Если выразиться точнее – я был готов к смерти. Надеялся, что политики поймут – у них нет иного выхода, кроме как согласиться с нашими требованиями, что «тиканье» датчика уровня топлива достаточно убедительно заставит их задуматься. Однако, похоже, нашему правительству совершенно нет дела до нескольких сотен жизней. Возможно, это поставит его в неловкое положение, но вскоре все забудется за более насущными проблемами. Плохие новости помнят недолго.

Что же до остальных моих соратников, вы, очевидно, понимаете, что я не мог им всего рассказать? Они могли пойти на попятный или просто струсить в разгар подготовки. Вызвать подозрение или даже поднять тревогу, вольно или невольно, слезно прощаясь с близкими. Они даже намекнули бы или проболтались кому-то из пассажиров, спровоцировав нечто вроде спонтанной реакции, которая привела бы к аварийной посадке где-нибудь в океане. Пусть лучше пассажиры верят, будто у них есть шансы на спасение.