Клэр Макинтош – Заложница (страница 20)

Слава богу, мне дали место с краю, у прохода. Это значит, что надо поворачиваться каждый раз, когда провозят тележку, так что нужно не спать двадцать часов. Для грешников нет отдыха, разве не так говорится? Меня бы устроил бизнес-класс, где больше места, но везде своя иерархия, куда ни сунься, а я всегда стоял на низшей ступени.

Я знал, что не смогу опустить откидной столик, и не пытался, пусть это и означало бы отказ от кормежки. По всем карманам я разложил питательные батончики, чтобы съесть их в туалете, при условии, что я сумею туда влезть. Есть о чем подумать, голова у меня была забита мыслями, когда самолет взлетел.

Но в Австралии у меня все изменится. Сброшу лишний вес, заведу друзей, стану заниматься стендап-комедиями. Рейс № 79 знаменует собой окончание главы, которую мне не хочется перечитывать, и первую страницу иной, новой. Я начинаю с чистого листа.

Я никогда не чувствовал себя таким счастливым.

Глава тринадцатая

11 часов до Сиднея. Майна

Лицо у пассажира беловато-желтое и лоснится от пота. Рядом с ним сидит на корточках врач – женщина из экономкласса, с аккуратным «хвостиком» и сережками-гвоздиками в виде подковок.

– Мне очень жаль.

Около меня Кармела то ли ахает, то ли всхлипывает. Я обнимаю ее за плечи, чтобы успокоить и самой не упасть, потому что внезапно у меня подкашиваются ноги. Новость разлетается по салону приглушенным испуганным шепотом, и пассажиры, бесцеремонно вставшие на сиденья и наблюдавшие за происходившим, медленно опускаются в свои кресла. Я вижу, как в дальнем углу салона вытягивает шею Элис Даванти. Она перехватывает мой взгляд и садится, опуская в карман телефон. Она что, фотографировала?

– Как вы думаете, что произошло?

Я не в силах оторвать глаз от лежащего передо мной тела, от его пустых вытаращенных глаз и бледной кожи на оголенной груди.

Врач снимает накладки дефибриллятора и осторожно застегивает на покойном рубашку.

– Похоже на приступ. Возможно, инфаркт.

– Он действительно жаловался на недомогание.

Все поворачивают головы. У своего кресла стоит высокий мужчина в очках и с ухоженной бородой. На нем спортивная фуфайка, он постоянно одергивает рукава, словно ему очень неудобно внезапно оказаться в центре внимания.

– Недавно мы стояли в очереди в туалет, и он прижимал руку к груди. Говорил, что у него изжога.

– Он лакал портвейн, словно смородиновый морс, – раздается с противоположного конца салона рядом с баром голос футболиста Джейми Кроуфорда, вовсе не страдающего застенчивостью. Даже под дулом пистолета я не смогла бы назвать команду, за которую он играет. Однако, благодаря бульварным журнальчикам в парикмахерской и своей нелепой способности запоминать никому не нужные факты, я знаю, что Кроуфорд ушел из спорта в тридцать четыре года, владеет особняком на восемь спален в графстве Чешир и чудесным образом живет душа в душу с женой Кэролайн, несмотря на то, что перетрахал несколько женских оркестров. Они оба в спортивных костюмах: он – в сером, она – в нежно-розовом с вышитым стразами словом «любовь» на груди.

– И еще два пирожных с кремом, – добавляет жена футболиста.

– Хорошо. Спасибо. – Мне вдруг становится жаль лежащего на полу беднягу, чьи вкусы раскритиковали незнакомые ему люди. – Не могли бы вы расступиться и освободить нам немного места? – Джейми и Кэролайн удаляются обратно к бару, а я поворачиваюсь к Кармеле: – Ты в норме? – Та молча кивает. – Пойду сообщу пилотам.

Я прохожу несколько метров к кухне и беру список пассажиров, выясняю, что покойного звали Роджер Кирквуд. Около кабины пилотов набираю код доступа и жду несколько секунд, пока пилоты увидят на камерах, что я одна. Раздается жужжание, я захожу внутрь, и меня охватывают противоречивые чувства, что случается часто, когда я попадаю в святая святых самолета. Панели инструментов тянутся перед двумя креслами, между которыми их еще больше. Индикаторы показывают высоту, скорость и уровень топлива. От рядов переключателей на потолке небольшая кабина кажется еще теснее, и лишь бескрайняя яркая белизна за обзорным стеклом спасает от клаустрофобии.

Я могла бы здесь сидеть. Справа – вторым пилотом или, возможно, когда-нибудь в кресле командира корабля. Я могла бы быть той, что ведет экипаж по аэропорту и инструктирует его перед каждым рейсом. Приветствовать пассажиров на борту или во время полета идти по салону, словно шеф-повар в фешенебельном ресторане. Чувствовать руками не передаваемый словами рывок, когда взлетает «Боинг-777».

Однако…

Шум в ушах напоминает мне, что я его еще не преодолела. Я могу сдерживать его ровным дыханием, отводя взгляд от приборов. Сосредоточиваясь на своей работе. Однако он не исчезает. Он – это страх.

Бен зевает так широко, что у него видны миндалины. Он быстро закрывает рот, когда я сообщаю о случившемся.

Льюис делает пометки в полетном протоколе.

– Черт! – Он смотрит на Бена. – И что бы ты сделал?

– Прямо сейчас? Накатил бы пивка и улегся бы спать в своей постели. Но за неимением этого мне бы очень хотелось, чтобы полет проходил как по маслу.

– Поздно уже.

Бен обращается ко мне:

– Он бизнесмен?

– Да.

– Летел один?

Я киваю.

Бен барабанит пальцами по колену.

– Оставь его как есть.

– Ты уверен?

– Сейчас мы между двух огней. Диндар взорвется, если мы провалим его бесценный первый рейс. Убедись, что ширма закрывает его кресло со всех сторон, потом усади его и чем-нибудь накрой. Немного убавь отопление. – Он улыбается, а я сглатываю горечь, подступившую к горлу от его слов. До Сиднея нам осталось лететь более десяти часов.

Правила поведения в случае смерти пассажира – один из тех разделов руководства по обучению экипажа, который бегло пролистываешь в надежде, что шансы воспользоваться приводимой там информацией невелики. Но самолеты – это города, летящие по воздуху, а в городах люди живут и умирают. Пассажир, занимающий кресло 1J, не будет официально объявлен умершим, пока мы не приземлимся, и до того момента наша обязанность по отношению к нему та же, что и касательно других пассажиров. Проявлять заботу.

По-моему, Роджер Кирквуд весит больше, чем вообще может весить человек. Мы с Кармелой берем его за ноги, а Эрик с Хассаном подхватывают за плечи. Мы тащим его к креслу и кое-как усаживаем. Кармела старается не плакать.

– Я его накрою, – говорю я. – А вы идите и проверьте пассажиров, убедитесь, что у всех все нормально. Кое-кому, похоже, нужно выпить крепкого чаю с сахаром или даже коньяку. Мне-то уж точно.

В проходе на полу лежит бокал, упавший, когда покойнику стало плохо. На ковре алеет кроваво-красное пятно. Я поднимаю бокал. На дне осталось немного жидкости, однако есть и нечто еще – зернистый осадок вроде того, когда в чае размякает печенье. Я нюхаю, но чувствую лишь запах портвейна.

Вскоре после того, как я начала работать в «Уорлд эйрлайнс», какая-то женщина задремала во время короткого рейса на Барселону и не проснулась. Самолет был забит под завязку, и ее некуда было переместить. Она осталась в своем кресле, привязанная ремнем и державшая руку дочери, пока мы не сели. Аварийные изменения курса – ситуация распространенная, если есть шанс спасти кому-то жизнь, но я слышала о телах, лежавших поперек трех кресел или даже на полу в кухне. Одна городская легенда, часто передававшаяся из уст в уста, когда я училась, повествует о невезучем экипаже, который поместил тело в туалет, а потом едва сумел его оттуда достать, потому что наступило трупное окоченение.

Я вздрагиваю, выпрямляя ноги мистера Кирквуда. Кто-то, возможно врач, закрыл ему глаза, пока я говорила с Беном и Льюисом, но рот у него открыт, язык свесился набок и выступает из-за посиневших губ. На пальце обручальное кольцо, припухшие ткани удерживают его на месте. Родственников не уведомят до тех пор, пока мы не сядем и его официально не объявят скончавшимся. Я гадаю, махала ли жена ему рукой на прощание в аэропорту, или же родня будет ждать его в Сиднее, чтобы поприветствовать на родной земле?

Одеялом он не пользовался, так что я достаю его из пластикового пакета и накрываю им ноги, одергиваю смявшийся пиджак, словно ему от этого станет удобнее. В левом кармане лежит бумажник, я достаю его, чтобы хранить в кухне до конца полета. Кражи на борту у нас явление редкое, и я не могу представить, что у кого-то хватило духу и наглости обчистить тело, но все-таки у нас бумажник будет в надежном месте. Это черный, дорогой, однако простой кусочек свернутой пополам кожи. Когда я раскрываю его, оттуда выпадает фотография, сделанная на домашнем принтере и дешевой бумаге.

Я протягиваю руку, чтобы не упасть, хотя самолет не болтает. Этого быть не может. Совпадение, только и всего, какое-то случайное сходство.

Однако это не совпадение. Я знаю это лицо так же хорошо, как свое собственное.

Это фотография Софии.

Глава четырнадцатая

Пассажир 1В

Меня зовут Мелани Поттс, и я лечу рейсом № 79, чтобы почтить память брата.

Бортпроводницы накрыли мертвое тело одеялом. Не знаю, чего я от них ожидала – что они с ним сделают и куда, я думала, его поместят, но все получилось не так. Все продолжили есть и пить, смотреть киношки, а мертвец находится в нескольких метрах от них. Сюрреализм сплошной.

Единственный другой труп, который я видела, – это тело брата. Мне не хотелось на него смотреть, но я собиралась с ним попрощаться, а потом радовалась, что ушла. Верно говорят, что мертвое тело становится каким-то пустым. Это просто вместилище для индивида, который там обитал. Если вы того же мнения, то не так странно и неприятно оставлять труп в бизнес-классе.