Я много часов провела в этом кресле. Ты не вставал к Анне по ночам – мужчины так не поступали в те дни, – и я боялась включать свет, чтобы не мешать ребенку спать, поэтому раскачивалась в кресле в полной темноте, думая, когда же она уснет.
Когда Анна подросла, я перенесла кресло на первый этаж и иногда ставила его на кухню, а иногда – в гостиную. А вот теперь оно вернулось в детскую Анны.
В детскую нашей внучки.
Комната большая. Слишком большая для ребенка, особенно учитывая, что малышку сейчас укладывают в спальне родителей, судя по люльке возле кровати Анны. Над белой колыбелькой – гирлянда из белых и розовых флажков с именем «Элла», вышитым светло-зеленым.
Рядом с колыбелькой – комод, у противоположной стены – шкаф из того же гарнитура и пеленальный стол с клетчатыми ящиками, наполненными подгузниками и баночками с тальком.
Я собиралась только заглянуть сюда – вряд ли ключ найдется именно здесь, – но ноги сами несут меня по мягкому серому ковру к креслу-качалке. Моему креслу-качалке.
Взад-вперед, взад-вперед. Свет приглушен. Вид на крыши – такой же, как двадцать шесть лет назад. Когда Анна лежала у меня на руках.
В те дни такое состояние называли «послеродовой хандрой». Но мне казалось, что речь идет о чем-то большем. Я была не в состоянии справиться, постоянно испытывала страх. Мне хотелось позвонить Алисии – единственной подруге, которая могла бы меня понять, – но я не могла заставить себя набрать ее номер. У меня было все, о чем она могла только мечтать: муж, огромный дом, деньги – какое право у меня было ныть?
Я пробыла здесь слишком долго. Нужно уходить. Убраться отсюда!
На первом этаже я заглядываю в кухню, автоматически поправляю кухонное полотенце у плиты. На столе – стопка журналов, на барной стойке в пустой корзинке для фруктов валяется почта. Я не нахожу то, что ищу.
Со стороны кладовки доносится цокот коготков.
Рита!
У меня перехватывает дыхание, и, хотя я не издаю ни звука, она скулит. Рита чувствует, что я здесь.
Я замираю, едва опустив ладонь на ручку двери. Если меня заметит собака – это не то же самое, как если бы меня заметил человек, верно? Рита все скулит. Она знает, что я здесь. Уйти было бы жестоко.
Я просто быстро приласкаю ее, а затем уйду. Кому это навредит? Она ведь никому не расскажет, что видела призрака.
Стоит мне немного приоткрыть дверь, как ее словно выбивает снарядом – пушистым пушечным ядром, двигающимся с невероятной скоростью, спотыкающимся и катящимся кубарем по полу, прежде чем вскочить.
Рита!
Она отпрыгивает, шерсть у нее на загривке поднимается, но хвост виляет, словно она не знает, что должна чувствовать. Она лает. Прыгает вперед-назад. Я вспоминаю, как она рычала на тени под заборами во время наших вечерних прогулок. Что же она видела тогда, когда мне казалось, будто там ничего нет?
Я приседаю на корточки и протягиваю руку. Рита знает мой запах, но мой внешний вид сбивает ее с толку.
– Умница, Рита.
Всхлип в моем голосе застает меня врасплох. Рита поднимает уши, а полоска топорщащейся на загривке шерсти опускается – она меня узнала. Хвост виляет так часто, что его едва можно разглядеть, от этого движения Риту даже раскачивает из стороны в сторону. Она скулит.
– Да, это я, Рита. Молодец, умница, ну же, иди ко мне.
Большего ей и не требуется. Поверив, что, невзирая на ее первое впечатление, хозяйка действительно очутилась на кухне, она бросается на меня, принимается вылизывать мне лицо, прижимается так сильно, что я едва могу удержать равновесие.
Я сажусь на пол, позабыв, зачем явилась сюда, и прячу лицо в ее шерстке, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Сглатываю, стараясь не разрыдаться. Когда Риту привезли с Кипра, она восемь месяцев провела в приюте. Она была доброй и ласковой собакой, но страдала от столь сильного страха остаться одной, что сотрудникам приюта даже выйти из комнаты было трудно. Когда мы впервые оставили ее дома, она выла так громко, что ее было слышно на весь квартал, и мне пришлось вернуться, а ты пошел на работу сам.
Постепенно Рита поверила, что мы ее не бросим. Что если мы уходим, то вскоре вернемся и принесем ей что-нибудь вкусненькое за то, что она была такой умницей. После она все еще встречала нас с восторгом и облегчением, но выть перестала, со временем став спокойной и счастливой собакой.
Меня охватывает чувство вины, когда я представляю себе, что она чувствовала в тот день, когда я не вернулась домой. Что она делала? Сидела у входной двери? Бегала по коридору, скуля? Гладила ли ее Анна? Уговаривала, что я скоро вернусь? Сама не зная, что и думать. Переживая так же, как Рита. Даже больше…
Вдруг Рита дергает головой, поводя носом и навострив уши. Я замираю. Она что-то услышала. И, конечно же, через пару секунд я тоже это слышу. Хруст гравия. Голоса.
Ключ, поворачивающийся в замке.
Глава 20
Анна
Марк не просто высаживает нас из машины, но и провожает до дома.
– Так значит, ты наконец тоже волнуешься? – спрашиваю я, пока он вносит в коридор автолюльку Эллы. – Теперь, когда понимаешь, что вовсе не лисица принесла нам на крыльцо кролика?
В коридоре холодно, и я двигаю ползунок термостата, пока не слышу гул отопления.
– Вообще-то, он сказал, что ни в чем не уверен.
– Без фотографий, ты хотел сказать?
– Без экспертизы. – Марк выразительно смотрит на меня, и я сглатываю очередной упрек. Ссорами делу не поможешь. – Но да, я волнуюсь, – серьезно говорит он, и я чувствую, что сейчас начну оправдываться, но он еще не закончил. – Волнуюсь за тебя. – Он запирает дверь. – То, что ты сказала в полицейском участке… Что ты чувствуешь присутствие матери… – Он умолкает, но я не собираюсь помогать ему в этом разговоре. – Это совершенно нормально для человека, который скорбит, но это может в то же время быть симптомом того, что ты не справляешься. Учитывая Эллу и все эти гормональные изменения, связанные с родами…
– Ты думаешь, я схожу с ума, – помолчав, констатирую я.
– Нет. Я так не думаю.
– Но что, если мне нравится чувствовать, что мама все еще здесь?
Задумчиво кивнув, Марк проводит пальцем по губам, опустив подбородок в ладонь. Его профессиональный жест. От этого я чувствую себя как пациентка, а не как его девушка, мать его ребенка.
– Что, если я хочу видеть призраков? Прости, как ты там говорил? Что, если я хочу испытывать «галлюцинаторные переживания, вызванные смертью близкого человека»? – Мой голос сочится сарказмом, и я вижу обиду в глазах Марка, но уже не могу сдержаться.
– До скорого. – Марк не целует меня на прощание, и я его не виню.
Он выходит, и я слышу звякание ключей, когда он запирает дверь на два оборота.
Интересно, что он пытается сделать: не дать опасности проникнуть внутрь или выйти наружу?
– Твоя мама – дура, Элла, – говорю я малышке.
Она моргает. И зачем только я повела себя так некрасиво? Марк волнуется, вот и все. И делает это как на личном, так и на профессиональном уровне. Разве не его способность сочувствовать и сопереживать привлекла меня изначально? А теперь я воспринимаю ту же черту как недостаток.
Меня познабливает, и я наклоняюсь к батарее. Она теплая, но в доме все равно холодно. Я громко смеюсь: как все-таки в сознании всплывают все эти клише про призраков. Но мой смех звучит неубедительно даже для меня самой, потому что чье-то присутствие я ощущаю не только из-за холода.
Все дело в запахе духов.
Духов моей матери.
Запах ванили и жасмина – Addict от Диора. Запах столь слабый, будто он мне просто мнится. Да он мне и мнится. Я стою у подножия лестницы, закрываю глаза, втягиваю носом воздух – и больше его не чувствую.
– Ладно, пойдем. – Я вынимаю Эллу из люльки.
Говоря с ней вслух, я немного успокаиваюсь, приглушая бурлящее в животе ощущение, словно тысяча бабочек попалась в сачок.
Несмотря на работающее отопление на кухне, тут тоже холодно. Пахнет свежим ледяным воздухом – с нотками жасмина, на которые я стараюсь не обращать внимания. Рита скулит в комнате со стороны кладовки. Я открываю дверь, чтобы приласкать ее, но она выбегает на кухню и принимается обнюхивать пол, бегая кругами. Несмотря ни на что я улыбаюсь.
– Глупышка собачка! – говорю я Элле. – Глупышка, да?
Я даю ей косточку, и Рита нехотя прекращает охоту на невидимых кроликов и несет косточку в свою корзинку рядом с плитой, где начинает удовлетворенно ее разгрызать.
«Галлюцинаторные переживания, вызванные смертью близкого человека» – так в психиатрии описывается что-то настолько мистическое. Настолько необъяснимое.
«Некоторые люди утверждают, что вели долгие беседы с умершими близкими, – сказал Марк в полицейском участке. – Часто это симптом реакции скорби, так называемая патологическая скорбь, но иногда это может быть симптомом куда более серьезного расстройства психики».
Симптом. Реакция. Расстройство.
Так мы называем процессы, которые не понимаем, потому что боимся их значения. Боимся их воздействия на нас.
«Долгие беседы».
Я бы что угодно отдала, лишь бы вновь услышать голоса родителей. У меня есть пара видеозаписей: тосты на вечеринках, дурачество в отпуске, видео с моего выпускного – тогда в течение дня мама и папа периодически вели съемку, а потом смонтировали все в один ролик. Мои родители – по другую сторону камеры, весь день они не сводили с меня объектива, так они гордились, но микрофон улавливал каждое их слово. Как они сидели в переднем ряду в Батеруотском зале Уорикского центра искусств:
