Клэр Макфолл – Последний свидетель (страница 39)

– Дуглас. – Доктор Петерсен снова наклоняется вперед, и Дуги поворачивается в кресле-каталке к нему лицом. – Тебе нужно понять, что Хезер больна. – Я надеваю безразличную маску, чтобы никто не видел, насколько мне больно, что меня обсуждают так, будто я вообще не здесь. – Она считает, что в смерти ваших друзей виноват злой дух. Темная тень, которая упала с неба и уне- сла их.

Я задерживаю дыхание, осознавая, что это очень опасный момент. Петерсен только что поставил ловушку для Дуги, очень умную ловушку. Поддержи меня, и ты такой же чокнутый, возможно, мы даже действовали вместе. Не поддержи, значит, я сумасшедшая. А безумные люди делают безумные вещи, например убивают людей. Не поддержи, и я попаду обратно в лапы Петерсена.

Дуги не выбирает ни один из этих вариантов. Он смеется.

Я непонимающе смотрю на него, но Дуги выглядит уверенным в себе.

– Это все история, – говорит он. – Страшилка, которую я рассказал им, чтобы всех напугать. Это выдумка.

– Для Хезер не выдумка, – тихо говорит доктор Петерсен.

Под столом я обеими руками обхватываю подлокотники кресла, игнорируя жгучую боль в правой. Все идет совсем не так, как я хочу. Я хочу говорить, но знаю, что никто не будет слушать. В конце концов, я сумасшедшая.

– Да? – как-то спокойно спрашивает Дуги. Ну да, не его же голова на плахе. Он продолжает, прежде чем Петерсен успевает подтвердить свои слова. – Там не было ни призрака, ни монстра. – Дуги делает паузу, смотрит на меня, смотрит на мое испуганное лицо и мрачно улыбается. – Но там был мужчина.

Мужчина? Я моргаю, но Дуги не ждет, чтобы увидеть мое выражение лица. Он поворачивается и смотрит на судью.

– Я видел мужчину. Несколько раз. Сначала подумал, что он выгуливает собаку на холме, но никогда не видел с ним животного. Ни в первый раз, ни на следующий день, когда он вернулся. Он был там, наблюдал за нами, всего за час до исчезновения Мартина.

– Мужчина? – медленно повторяет судья.

Дуги кивает, а Томпсон одновременно рявкает:

– Как он выглядел?

Сомнение написано на лице адвоката. Дуги не реагирует на насмешку в его глазах, лишь пожимает плечами.

– Не знаю, я не разобрал. Он держался слишком далеко. Я видел лишь силуэт. Он носил темную одежду.

– И вы видели этого человека в тот день, когда пропал Мартин?

– Да. – Дуги коротко, резко кивает.

– Вы видели его после этого? В тот день, когда Даррен пропал без вести?

Дуги кривится.

– Я не уверен. Мы с Хезер добрались до дороги, и мне показалось, что я увидел фургон вдалеке, но к тому времени, когда мы поднялись выше, его уже не было.

– Ты можешь вспомнить какие-нибудь подробности о фургоне, Дуглас? – спрашивает судья.

– Он был далеко, – напоминает ему Дуги.

– Цвет? – мягко настаивает судья. – Размер?

Дуги открывает рот, но доктор Петерсен вскакивает, не давая ему ответить.

– Хезер никогда не упоминала мужчину. Ни разу, ни на одном сеансе.

И все смотрят на меня.

Мои родители – подчеркнуто нейтрально. Судья – с любопытством. Я не могу понять адвоката, а у Петерсена его типичное презрительное выражение. Я концентрируюсь на Дуги, моей гавани посреди шторма. Он смотрит на меня. Чего-то ждет.

Я не знаю чего.

Я делаю единственное, что могу придумать: рыдаю.

Впечатляюще. Громко, потоком, взахлеб. Это не требует усилий: я так измотана, что все равно борюсь со слезами.

– Я испугалась, – бормочу я, вытирая нос. – Мартин, Даррен и Эмма пропали, а затем Дуги… – Я замолкаю, всхлипывая. – Он был ранен, огонь погас, и я не видела, что с ним случилось. Я… я попыталась снова зажечь костер, но тряслась, и жидкость попала на меня, и когда я чиркнула спичкой…

Мое тело дрожит так сильно, что трудно поднять руку, но именно это я и делаю. Я держу ее и вижу, как судья видит деформированные ногти, ужасную израненную кожу. Он вздрагивает.

– Хезер. – Петерсен пытается привлечь мое внимание, но его легко игнорировать, я плачу громче, прижимая руку к себе. Теперь, когда я начала рыдать, то уже не могу остановиться. – Хезер, ты никогда не говорила об этом человеке. Ты рассказывала мне о призраке, помнишь? Духе из дольмена.

– Я… я… – Мысли лихорадочно кружат. Внезапно меня накрывает приступ вдохновения. – Я думала, что он придет и за мной тоже!

Осмеливаюсь взглянуть вверх и вижу, что уголок рта Дуги приподнимается в легчайшем подобии улыбки.

Если бы все пошло иначе и я упала бы и погрузилась в кому, оставив наше спасение в руках Дуги, он наверняка не повел бы себя так глупо, как я. Дуги бы ждал моего возвращения на свободе, наслаждаясь жизнью. Он сделал бы то, о чем я так поздно сообразила: сочинил историю, правдоподобную ложь. Оставил бы дыру и доверил полиции заполнить ее понятным им монстром. Серийным убийцей, местным сумасшедшим. Если бы я не кричала так громко о вещах, в которые никто в здравом уме не поверит, кто бы меня заподозрил?

Но я прозрела слишком поздно. Оставалось надеяться, что мое положение еще можно спасти. Я наконец отрываю взгляд от лица Дуги и смотрю на судью Макдауэлла.

Он тот, кто решит мою судьбу.

Глава 26

Как-то неправильно стоять здесь на солнце, но на небе ни облачка. Место выглядит почти веселым: ярко-зеленая трава, мазки цвета в букетах. Но здесь слишком много серого. Ровные ряды каменных плит. Три передо мной блестят сильнее, чем большинство.

Мартин. Эмма. Даррен.

Имена на надгробиях. И под ними даты, которые для меня чувствуются как вчерашний день.

Дуги рядом со мной кашляет, пытаясь прочистить горло, и отводит взгляд, чтобы я не видела его лица. Хотя его друзей похоронили почти ровно год назад, он, как и я, впервые стоит перед их могилами. Его родители тоже хотели приехать – они от него почти не отходят с тех пор, как он открыл глаза, – но Дуги отказался. Отказался, потому что меня бы тогда не пригласили. Независимо от того, что Дуги сказал в суде – или сказал судья, когда подписывал мой оправдательный вердикт, – для них я оставалась виновной. Причиной, по которой они потеряли год жизни своего сына. Я не могу их винить; даже мои родители относятся ко мне с подозрением.

Я тяжело вздыхаю и краем глаза вижу, как Дуги поворачивается в моем направлении.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, зная, что он увидит, так как не совсем уверена, могу ли говорить. Стоя здесь, глядя на их имена, выгравированные на крапчатом граните, я понимаю – они действительно умерли. То есть я это знала, я знала, что их больше нет. Но есть разница между «знать» и «понимать». Сегодня я ее чувствую.

Дуги ободряюще гладит меня по спине. Я кратко улыбаюсь, ощущая тепло его руки сквозь тонкий хлопок своей футболки, все еще не сводя взгляда с могил. Я знаю, его прикосновения в основном дружеские, но к этому жесту все еще прилагаются острые ощущения. Пятьдесят на пятьдесят. Как мы сами; после всего, через что мы прошли, мы теперь больше, чем друзья. Но не более того. Это нормально. Прямо сейчас, когда голос доктора Петерсена все еще гремит в моей голове, а открытые пространства кажутся слишком широкими, слишком свободными, это почти все, с чем я могу справиться.

Я благодарна, что у меня есть друг.

Кроме того, времени у нас много. Всего через неделю мы вместе собираемся в университет, чтобы пройти курс археологии, который должны были начать прошлым летом. Как будто последних двенадцати месяцев и не было.

– Пойдем? – тихо спрашиваю я. И надеюсь, что он скажет «да». Мне не нравится быть здесь. Тут пусто, мертво. Я не чувствую никакой связи с тремя людьми под ногами. Где бы они ни были, здесь их нет.

– Да, – говорит Дуги, и мы дружно поворачиваемся и идем вдоль рядов, направляясь к выходу.

Я хочу сказать Дуги то, что до сих пор не сказала. Но я знаю, я должна. Это нужно сказать, и лучше сейчас, чем позже. Иначе я никогда не смогу оставить все это позади.

Я подхожу чуть ближе к нему, чтобы наши плечи столкнулись.

– Спасибо.

Дуги озадаченно смотрит на меня, и я заставляю себя встретиться с ним взглядом. Наши шаги замедляются.

– За что? – наконец спрашивает он.

Я глубоко вздыхаю.

– За то, что вступился. Что поддержал. Ты мог бы… – Я замолкаю, затем заставляю себя продолжить. – Ты мог бы оставить меня в том месте.

Озадаченная улыбка Дуги застывает на его лице. До сих пор мы нарочно избегали говорить о походе, и я вижу, что он не слишком торопится делать это сейчас.

– Ты не обязан был мне помогать, – говорю я. Потому что так и есть. Учитывая нависшее надо мной темное облако подозрений, когда остальные меня уже приговорили. Ему не нужно было этого делать.

Улыбка вернулась, на этот раз она шла от души.

– Что мне еще оставалось делать, отказаться от тебя?

Этого я и боялась. Мне следовало ему верить, но после года в той адской дыре, совершенно безнадежного года, трудно сохранить веру.

– Мы были вместе, – говорит он. – Ты и я.

– Да, – шепчу я. – Вместе.