Клэр Ломбардо – Всё как всегда (страница 4)

– Ступай в душ, – командует она и подгоняет мужа кухонным полотенцем. – Приведи себя в порядок.

Глядя ему вслед, она проводит рукой по волосам и пытается направить энергию, которая бурлила в ней час назад, еще до Хелен, на выполнение насущных задач. Прежде всего, тонко нашинковать капусту. Подчас она ловит себя на таком оформлении своих мыслей: «Забыла расплатиться с газонокосильщиком»; «Собачий корм для Сюзанны доставят в среду» – и поражается собственной несуразности.

«Для всех нас жизнь – борьба», – порой скандирует она, чтобы рассмешить Марка, наблюдающего, как их сосед, придурковатый биржевой спекулянт, орет на своего подрядчика, или как белка, зависшая вверх тормашками, ворует семечки из их птичьей кормушки, но на самом деле они с ним похожи; ей уже привычно обитать в своей собственной смехотворной текучке.

Нашинковать капусту, плевое дело; поразительно, какой невероятно прекрасной вдруг сделалась ее жизнь.

2

В те туманные, ватные дни, которые предшествовали встрече с Хелен Руссо, нескончаемо долгие, парализующе однообразные и оттого неразличимые, все обстояло далеко не так прекрасно, как теперь. Двадцать лет назад; один дом назад. Они переехали из большого города в средней руки район элитного пригорода и записали Бена в «Светлые улыбки»: такое название, думалось ей, украсило бы стриптиз-шоу для невзыскательной публики или реабилитационную клинику для избранных, но на деле относилось к одному из самых престижных дошкольных учреждений во всей округе. К досаде Марка, у Джулии не поворачивался язык произносить название этого населенного пункта: она дала ему прозвище Шишка-Городишко. В обиходе он звался просто Пригородом и, как Мекка, притягивал к себе лиц зрелого возраста, преуспевших на поприщах с непонятными названиями, и их разочарованных, оставшихся не у дел вторых половинок, своими дубовыми рощицами, достатком и тщательно замаскированным отчаянием. Все это растянулось на многие мили: таблички с названиями улиц, образцово уложенная брусчатка, универсалы и внедорожники, акры густых, идеально подстриженных зеленых насаждений, в меру вежливые объявления на газонах, ненавязчивые признаки верности определенным торговым домам, столь же ненавязчивые признаки умеренных политических взглядов, памятные барельефы, не хранящие никакой памяти; между прочим, здесь даже не разрешалось нормально водить машину; Джулия нередко оказывалась на улицах с ограничением скорости до пятнадцати миль в час, как в стародавние времена. Всем горожанам хотелось думать, что их Пригород – самый лучший пригород, но на поверку все пригороды оказывались похожи как две капли воды и различались только незначительными деталями, такими как близость к озеру, или степень расплывчатого «многообразия», или «историческая значимость», но это все фикция. Их семья поселилась на улице Супериор-стрит, но через пару месяцев это название уже не поднимало ей настроения, как и почти все остальное.

Что же произошло? Кто его знает. То ли мир начал рушиться, то ли они с Марком разучились общаться, а может, у нее просто упала температура – до прежнего комфортного градуса. С большим городом они распрощались примерно в ту пору, когда Бен начал ходить, а теперь он стал не в меру шустрым, хотя это не добавляло ему изящества в движениях, и, что совсем удивительно, болтал на родном английском и даже немного на испанском, которому их обучали по средам в «Светлых улыбках»; Джулия, напротив, чувствовала, что застыла в неподвижности, словно мумия. У нее расстроился сон; ее внутренний монолог сделался кофеиново-нервозным, как лишенный знаков препинания словесный поток идиота, и она – в редких случаях общения со взрослыми – подозревала, что ее внешний монолог обнаруживает ту же манию.

Она стала замечать, что в отсутствие каких-либо событий – будь то заурядных, вроде пробуждения Бена после тихого часа, или, изредка, неправдоподобно ужасающих, как, например, столкновение астероида с Землей, – она лишается ориентиров: бродит, как неприкаянная, впадает в задумчивость и вглядывается в даль, словно бесправная нянюшка Викторианской эпохи.

В кухню неслышно вошел Марк.

– Ты жива?

Как будто она запуталась в клубке колючей проволоки. В последнее время это был его любимый вопрос, который всегда задавался мягким, вкрадчивым тоном.

Она выпрямилась.

– Мне показалось, измельчитель засорился.

Марка слегка передернуло. Он питал нутряное отвращение к любым неназванным продуктам питания, которые попахивали гнильцой, обладали зернистой консистенцией или просто были ему незнакомы. Направляясь мимо нее к кофейнику, он слегка погладил ее по плечу, но не стал задавать никаких дополнительных вопросов по поводу измельчителя и, возможно, мрачной тайны этого устройства.

– Скорей бы пятница, – сказал он, не осознавая, видимо, ни инфантильности, ни банальности этого заявления, и принялся размешивать сахар в чашке кофе. – Я проснулся совершенно разбитым. Тебе не кажется, что это дурной знак?

В тех редких случаях, когда Джулии удавалось поспать, она то и дело просыпалась, заранее предчувствуя неминуемое и задним числом ужасаясь свершившемуся, но, поскольку Марк носил галстук и имел степень магистра, а проблемы Джулии часто сводились к уборке конструктора «Lego Duplo» и принудительному пичканью домашних морковью, мужу дозволялось более громогласно сетовать по поводу своих дел; видимо, так устроен мир. Она уже давно – ни от скуки, ни из ревности – не пыталась даже представить, как проходят его дни.

Какой же скучной сделалась их жизнь: разгон от нуля до банальностей – ровно за десять секунд; несомненно, это позволяло им претендовать на какую-нибудь скромную олимпийскую победу. «Помнишь наш медовый месяц в Греции, – не стала говорить она. – Помнишь, как мы стоя занимались сексом в переулке на Корфу, а на нас глазела крыса; помнишь, как мы занимались сексом в туалете магазина садово-огородных товаров „Фрэнкс“; помнишь, как мы занимались сексом в каком-то…»

– Джулс?

– Мм. – Она моргнула, и ее вновь обдало его хмурым беспокойством. – Да, определенно дурной знак.

Хмурая морщина углубилась; вероятно, Джулия пропустила мимо ушей какую-то промежуточную реплику.

– Я спросил, что ты сегодня делала, – сказал он.

– Все, что делаю каждый день, – ответила она. – Вот же, право, чудеса.

Он оглянулся через плечо.

– На днях я подстригал газон и столкнулся с Эрикой; она упомянула, что хотела бы познакомить своего сына с Беном. Может, позвонишь ей?

– Что еще за Эрика?

– Живет в паре кварталов от нас – та, что по утрам бегает и катит за собой тележку с карапузом…

Джулия поморщилась:

– У нее еще лицо такое?..

– Джулия, прекрати.

Она посмотрела на него в упор – на этого человека, который вечно сглаживает все углы. Для собственных проблем у него, как правило, находились менее сложные решения, чем для ее заморочек, и так всегда. Одиночество, как ей уже казалось, переросло у нее в хронический недуг.

– И как мне с ней общаться? – спросила она.

– Ну, не знаю, – протянул он, стоя к ней спиной и роясь в холодильнике. – Как у мамашек заведено.

В ней мгновенно вспыхнула ярость.

– Что значит «у мамашек заведено»?

– Я просто хочу сказать… вы могли бы пойти прогуляться. Или, допустим, вступить в книжный клуб?

– Ах да, прогулки. Как в романах, материнская традиция.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем…

– Лучше, я считаю, смерть, чем книжный клуб.

Поносить пригороды стало уже общим местом, она это понимала. Антропология собственной жизни представлялась ей в виде слоистых сланцев, зазубренных и ломких, крошащихся, но главное – неразличимо безликих. Она жила в иных пределах. Потом не жила в иных пределах. Вообще говоря, невелика разница: со временем любые пределы, повсюду, становились иными. Быть такой личностью – банальщина; об этом скучно даже подумать, печалиться на пустом месте, досадовать на самую легкую в мире жизнь. И все же она ничего не могла с собой поделать.

– Ладно, Джулия, забудь мои…

– Я просто не понимаю, что ты имеешь в виду, говоря «заведено у мамашек». Это все равно что сказать: «Ну, понимаешь, так заведено у мерзлячек». «Так заведено у праворуких». Можно подумать, мама – это особый биологический вид.

– Все ты понимаешь, Джулс. Неплохо, когда есть… какой-никакой круг общения.

– У меня есть ты, – указала она, и он смягчился.

– Конечно, – подтвердил он, а затем подошел к ней, обнял и прижался своей крепкой грудью к ее щеке.

Вообще-то, она ждала сегодняшнего дня, среды, когда можно отправить Бена в «Светлые улыбки» и – теоретически – выкроить спокойный день для себя; не выпуская изо рта сигареты, поехать на машине в Форест-Глен, побродить по лесу и растянуться, как на жертвеннике, на большом теплом валуне, где хотя бы некоторое время никто не будет на тебя глазеть. Но сейчас ей было паршиво: паршиво оттого, что она спит и видит, как бы сплавить ребенка, паршиво оттого, что у нее не получается рационально планировать время, духовно расти и заводить знакомства, сообразные возрасту.

– Как себя чувствуешь? – спросил Марк, отстраняясь, чтобы ее рассмотреть. – У тебя усталый вид.

И хотя это была чистая правда, хотя она проснулась в десять минут четвертого, хотя даже после четвертой чашки бесполезного кофе будет дергаться до заката и все равно вконец вымотается, ее слегка уязвили его слова.