Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 23)

С того ужина в доме родителей Райан снова ушел в себя – не то чтобы с концами, но все же на изрядную глубину. По утрам, когда Лизу тошнило, он преспокойно спал. Не пошел с Лизой на плановый двенадцатинедельный осмотр. Когда Лиза поднимала тему отпуска по уходу за ребенком или покупок для ребенка – всем своим видом выражал крайнюю степень утомления. Но главное – Райан физически выключился из Лизиной жизни. По ночам она часами лежала без сна, и некому было погладить ее по спине, утешить. Новая должность предполагала кучу дополнительных обязанностей – Райан ни разу не поинтересовался, каково Лизе приходится – в ее положении да с такой нагрузкой. Наконец, даже речи не было об удовлетворении на самом примитивном, животном уровне – а у Лизы в прямом смысле свербело, не иначе из-за гормонов; она даже терлась об угол кухонного стола, лишь бы хоть что-нибудь почувствовать. И этот же неуемный зуд толкнул Лизу в постель к поклоннику мейнстримовской криминальной фантастики.

Спустя несколько секунд Лиза тщилась – и не могла – представить собственное лицо. Да разве способна она – большеглазая зануда с волосами мышиного оттенка – на столь безумный, дикий поступок? Нет, все дело в чрезмерном сексуальном возбуждении, да еще в отчаянии – дайте, дайте мне сиюминутное, примитивнейшее из удовольствий, а на последствия я плевала. Секс с Райаном у Лизы был в последний раз в то катастрофическое, аномальное утро трехмесячной давности. На вялого Райана в кои-то веки накатило, и вот результат: чужая постель и тошнота – ее вызывает дитя, которому вряд ли светят отцовские заботы.

– Мне было очень хорошо, – произнес Маркус, вынырнув из-за ее коленей; чуть помедлил, прежде чем обнять.

Постфактум Лиза оценивала масштабы своей глупости – надо же было связаться с коллегой, с человеком, который на каждом заседании кафедры отныне сможет – и станет – пялиться на ее груди, буравя блузку рентгеновским взглядом! Ну да ладно. Зато кончается весна, завершается ленивый второй семестр. Лиза в просторной квартире-студии района Рейвенсвуд с мужчиной, который только что довел ее до оргазма губами и языком. И впрямь хорошо. За одним «но»: в Лизином теле имеет место быть ребенок. Не ребенок, нет, а пока только эмбрион, мысленно вскинулась Лиза – феминистка, человек с ученой степенью, просто женщина. Ладно, пусть так. Только отец заявленного эмбриона-младенца сейчас дома – вероятно, смотрит «Место преступления», весь из себя разнесчастный, в униформе жертв затяжной депрессии – тренировочных штанах и футболке участника давнишней конференции по кибербезопасности.

Определенно, умнички и лапочки так себя не ведут.

– Мне тоже, – рассеянно бросила Лиза, отстраняясь. – Спасибо.

Ребенок, если верить интернету, уже размером с лимон Мейера. Вот чем, чем лимон Мейера отличается от нормального лимона?

Маркус рассмеялся:

– Это тебе спасибо.

Тот самый Маркус, который при первой встрече похвалил Лизины туфли, – она его тогда геем сочла. Маркус, который никогда не был женат, который в аудитории мрачнеет и словно вползает, как улитка, за свои очки в массивной черной оправе. Маркус – хозяин кошки Салли (наречена в честь Салли Браун из «Мелочи пузатой»[35]) и кота Уолтера (наречен в честь Уолтера Мондейла[36]). Маркус, по документам – Маркус и по жизни тоже Маркус. Маркус, не задающий вопросов, кроме: «Не желаешь ли бокал вина?»

На этот вопрос Лиза ответила, поднимаясь:

– Желаю, черт возьми.

Мама утверждает, что во время беременности никакого алкоголя себе не позволяла. Ну а предыдущие поколения нализывались коктейлем «Манхэттен» и без конца курили. И что? Родители Лизины нормальными получились, разве нет?

Всего один бокал – уже одевшись, уже выйдя на балкон. Лиза поглаживала стеклянную ножку, смотрела вниз – там какой-то хипстер выгуливал питбуля на поводке. Родители в Лизином возрасте едва ли наслаждались безоблачным счастьем, однако не возникает никаких сомнений в маминой верности папе. Мама никогда не спала с другим мужчиной. Вообще никогда, за все годы брака. А чтобы беременной изменять, чтобы носить под сердцем очередную дочь – и лезть в чужую постель? Ни с чем не сообразно. Снова подкатила тошнота, связанная, возможно, вовсе не с беременностью, а с Лизиным отвращением к себе самой. И в этот же миг сотовый прожужжал сообщением от Райана: «Не думаю, что смогу сегодня пойти с тобой к твоим». Лиза приложилась к бокалу – глоток вышел трудный, ибо в горле стоял ком. Внезапная усталость, какая бывает разве только у древних стариков; отчаянное желание ввериться чьим-нибудь заботам. Еще глоток, и еще, и еще. Ком в горле смягчается, вино согревает гортань, а Лиза просит Маркуса Спира подбросить ее на Фэйр-Окс.

К чему Джона никак не мог привыкнуть в этой семейке, так это к размерам домов. Ненормально же занимать помещение, достаточное для дюжины футбольных команд. У Венди, к примеру, один только первый этаж просторнее, чем весь дом Дэнфортов. Дом Дэвида и Мэрилин, хотя тоже огромный, как выяснилось, больше походит на человеческое жилье – над дверью звенит китайская «музыка ветра», перед крыльцом буйство растений и поджидают хозяев дорогущие велики марки «Кэннондейл». Еще есть диван-качалка с потертыми цветастыми подушками и собственно качели красного цвета. Сам дом из коричневатого кирпича, окна витражные (не картинки, а просто геометрические узоры); по всему периметру двора вроде изгороди какие-то кусты с лиловыми цветами. Крыльцо выложено керамической плиткой – цвет «терракота», а когда ступаешь на нее, она скрипит противно. Будто мелки подошвами крошишь. Бр, мороз по коже.

– Готов? – спросила Венди.

В машине она всю дорогу болтала. Каждую из сестер описывала в шутливо-язвительных выражениях. Не стеснялась даже по внешности пройтись. Типа: «Лиза у нас прехорошенькая – была бы, если б не цвет волос. Экрю, прости господи. Если человеческим языком – вообрази бактерицидный пластырь». Или: «Грейси ты сегодня не увидишь. Какая она? Точь-в-точь как кукла с Капустной Грядки[37]». И давние прегрешения перечисляла: «Конечно, Вайолет в жизни не признается, да только это она стащила браслет-макраме, который, между прочим, для меня мой парень сам сплел».

Теперь они с Венди стояли на крыльце.

– Расслабься, – сказала Венди, коснувшись его плеча. – Они тебя больше боятся, чем ты их. Сам понимаешь.

– Боятся?! Меня?!

– Да нет. В смысле – нет. Неудачно выразилась. – Венди стиснула Джоне плечо, и тут на подъездной дорожке затормозил «Нисан-Инфинити». Хлопнув дверцей, из него выбралась Вайолет.

– А мальчики где? – спросила Венди.

Вайолет вспыхнула:

– Дома остались, с Мэттом. Я решила, вечер будет не совсем подходящий для детей.

– Думаешь, до поножовщины дойдет? Или до тестов на отцовство?

Вайолет стала пунцовой. Выдохнула. Взмолилась:

– Венди, может, хватит уже?

– Да мне просто странно, что ты без Мэтта.

– Мы не смогли найти няню. Это объяснение тебя устраивает? Господи. Родители ждут.

А ему, Джоне, даже «привет» не сказала. Даже не спросила, как он поживает в чужом доме, куда она его, по сути, подбросила. Прежде чем Джона успел опомниться, Вайолет нажала кнопку звонка, и дверь открылась. В проеме, как в раме, стояли Дэвид и Мэрилин – держались за ручки, словно злосчастные близняшки из «Сияния»[38]. Между ними сидел черный пес размером с лошадь.

– Зачем звонишь? Не заперто, – произнес Дэвид, отпуская руку Мэрилин, чтобы отодвинуть противомоскитный экран. Мэрилин взяла пса за ошейник.

Вайолет смутилась:

– Я просто подумала… прикинула, что…

– Нас ждет великое разоблачение, – выдала Венди. – Слезоточивая церемония в лучших традициях реалити-шоу.

Вообще Венди он симпатизировал. Пусть она богачка, пусть чокнутая – зато шутит, зато позволяет Джоне смотреть «Дейли Шоу»[39]. А еще у Венди всегда наготове нужная фраза. Вот как сейчас. Правда, сейчас-то она всех здорово сконфузила. Дэвид застыл, в противомоскитный экран вцепился. Мэрилин попятилась, на ощупь нашла Дэвидову свободную руку, стиснула ее.

Впрочем, уже через пару мгновений ей удалось произнести:

– Входите. Добро пожаловать. Мы очень рады.

Венди шагнула в дом, махнула Джоне – мол, давай за мной. Вторая заминка случилась в холле – Дэвид и Мэрилин все еще стояли на пороге, Джона, Венди и Вайолет замерли у входа в гостиную, под аркой из массивных книжных стеллажей.

Вайолет вдохнула, сделала шаг к Джоне. Рука ее взлетела. Сейчас обнимет, подумал Джона, но рука повисла в паре дюймов от его плеча. Будто он завшивленный.

– Папа, мама, это Джона.

Дэвид подошел, протянул руку для пожатия. Высокий, статный. Волосы темные с сединой, а пальцы в машинном масле. Уловив замешательство Джоны, Дэвид пояснил:

– Это я с велосипедом Мэрилин сегодня возился.

Джона пожал испачканную руку.

– Я Дэвид. Очень приятно познакомиться с тобой, Джона.

– Мне тоже. С вами…

– А это наш Лумис! – Дэвид притянул пса за ошейник.

Джона невольно напрягся, попятился, наткнулся спиной на Венди.

– Тебе… некомфортно с собаками? Лумис безобидный, даром что великанище такой. Не беда, мы можем… милый, мы ведь можем…

Джона вспыхнул. Стыдно бояться дурацкой псины, пусть даже и огромной. Мэрилин того и гляди расплачется – от жалости, от чего ж еще. Венди как в воду глядела, когда сказала «шоу». Шоу и есть, все атрибуты присутствуют: слезы, красные щеки, пес-мутант, старики, которые за ручки держатся.