Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 21)

– Не напиться, а употребить один бокал. Потому что моя жизнь – сплошная тоска, мой муж в мою сторону даже не глядит. Я живу в айовистой Айове, насчет которой меня не предупреждали, что она… что она до такой степени… среднезападная! – Вина Мэрилин налила от души; ставя бокал, силу не рассчитала. Мерло расплескалось, закапало со столешницы, будто кровь, на пол, устеленный полиэтиленовой пленкой.

– Ты сама согласилась. Чего ты теперь от меня хочешь? Чтоб я прощения попросил? Хорошо. Прости, дорогая Мэрилин, за то, что я тебя предупреждал, какова жизнь в среднезападной айовистой Айове, а ты все равно разочарована, твою мать! Ну? Хватит или мне и дальше каяться? В каких конкретно выражениях?

– Не знаю. – Мэрилин дышала натужно, бокал сжимала крепко, рискуя раздавить стекло. – Раньше ты на меня не кричал.

– Я и сейчас не кричу, – сказал Дэвид. И это была чистая правда.

Позднее Мэрилин невольно ассоциировала зачатие Венди с их первой ссорой, с упрямым, ребяческим своим решением не пользоваться колпачком. («Я на полшага вперед не вижу? Ладно же, Дэвид, ладно же!») Логичным казалось уравновесить Венди с двумя событиями – взрослением Мэрилин, к которому она шла извилистой тропой, и с первым случаем, когда Дэвид выругался в ее адрес («Твою мать!»). Впрочем, через годы, в тот или иной из более благополучных периодов, Венди символизировала для Мэрилин еще и форму любви к мужу – самую примитивную, если не сказать первобытную. Ибо той ночью, слишком измотанные для чего бы то ни было, они с Дэвидом в очередной раз нашли утешение друг в друге.

Она сидела за самым дальним столиком, и пшеничные ее волосы, подсвеченные сзади, были в точности как нимб. Он обожал на нее смотреть, когда она об этом не знала, особенно же если вокруг были люди. Вне домашних стен что-то менялось в ней, и она становилась почти незнакомкой. В жестах появлялась сдержанность, в лице – новая привлекательность. Налюбовавшись, он прошел к ней, наклонился, чмокнул в щеку:

– Извини, опоздал. Сюда позвонил, а потом… потом замотался совсем. – Он виновато улыбнулся, сел напротив. – Как же я рад тебя видеть.

Эти слова вызвали у нее настоящую улыбку, искреннюю.

– Я тоже рада тебя видеть!

Он взял ее руки в свои, спросил:

– Как прошло? – Хотя еще раньше, по ее поникшим плечам, догадался, что прошло не очень.

– Я провалилась.

– Погоди. Быть не может.

– Может. Пятьдесят восемь баллов всего.

– Все-таки больше половины.

Неубедительно получилось, он сам чувствовал.

– Я пройду, только если последний экзамен хорошо сдам.

– Ты сдашь. Вместе будем готовиться.

– Он назначен на семнадцатое.

Синяя воздушная блузка, туго обтянувшая ее живот. Дитя, притихшее между ними. Срок родов – девятое декабря. Девятое.

– Ну, это мы с самого начала знали – что дату экзамена придется перенести. Ты вроде говорила, позволят письменную часть выполнить дома. Нам просто нужно…

Почти неуловимо изменился ее взгляд: была обреченность – стала жалость, был страх – стало чувство превосходства. «Ах ты, наивный! – как бы говорила она. – Не прикидывайся, что у тебя идеи имеются». Значит, она извращенное удовлетворение находит в ситуации? Ей нравится играть роль взрослой, а он чтобы был этаким несмышленышем? Если и так, не ему ее винить.

– Профессор Грейди согласен просто отпустить меня, – продолжала Мэрилин. – Его жена работает в секретариате. Мне и деньги вернут – вошли в положение.

Еще секунда – и расплачется. Она просто бредила окончанием университета: раз Дэвид высшее получил, значит, и ей надо. И она этого заслуживает, тут не поспоришь. А он… он мысленно выдохнул. Потому что видеть больно было, как она бьется за полночь над заданиями, как паникует перед каждым экзаменом, как проявляется этот страх на физиологическом уровне. И потом – неужели они своего первенца отдадут какой-то няньке или вовсе в заведение по уходу за младенцами? Добро бы ради путных «корочек», а то ведь у нее в дипломе было бы написано «филолог, специальность – английская литература», тьфу. Подленькие мыслишки, он сам это понимал. Вызваны не чем иным, как хронической усталостью.

Официантка возникла у него за плечом, будто привидение. Ишь, улыбается от уха до уха. Что за люди здесь – доброжелательны до того, что кажутся слабоумными. В своем родном районе на северо-западе Чикаго Дэвид никогда себя жителем мегаполиса не чувствовал. А тут, в Айове, в этой дырище, почему-то чувствует.

Он уставился на официантку:

– Простите, что вы сказали?

– Это я с вами по телефону говорила? Беременная блондинка в синей кофте – ваши ведь слова?

Неужели его? Неужели по телефону, чужому человеку, он именно так ее описывал? От стыда в горле пересохло. Это ведь как про собственную ладонь вслух рассказывать. Он смотрел на жену. Какая она? Красивая. Целеустремленная и в то же время бесконечно печальная. А Дэвида хватило только на «беременную блондинку в синей кофте». Слишком шаблонно для студентки филфака.

– Это я и есть, – произнесла Мэрилин.

Он один уловил грусть в ее голосе.

– Вы уже определились? – спросила официантка.

На мгновение он заподозрил, что она каким-то образом прочла мысли их обоих. Но тут Мэрилин вытащила меню, на которое, оказывается, Дэвид локти поставил. Аппетит у него улетучился, зато Мэрилин заказывала не стесняясь: бургер без майонеза, картошка фри плюс салат, двойная порция маринованных огурчиков с укропом.

– Конечно, вам нужно кушать за двоих, – прокомментировала официантка.

А он знал: Мэрилин бесит, когда проходятся насчет ее беременности. Видел: жена сдерживается из последних сил. Не торчи над ними эта баба с пошлым своим оптимизмом, Мэрилин расплакалась бы, слезы капали бы прямо в ледяной чай.

– А вы что будете заказывать? – Официантка повернулась к нему.

Мэрилин как-то заметила вслух, мол, тебя если от мыслей отвлечь простым вопросом, ты вздрагиваешь и цепенеешь, как олень в свете фар. «Задумчивый мой, – говаривала Мэрилин, гладя его по щеке. – Мой безумный ученый».

– Ему то же самое, – сказала она сейчас – пришла на помощь. – Только бургер с майонезом, вместо чеддера швейцарский сыр и помидорчик. Салата не нужно. А вот огурчиков положите – я их съем.

– Вы, наверно, чревовещатель, – сострила официантка. – Что-то я не видела, чтоб вы рот раскрывали.

Мэрилин в один миг осунулась. Зубы стиснула, понял он по характерному западению щек.

– Моя лучшая половина! – Он стал третьим в этой любительской постановке, в этом скетче о супружеских узах, тяге к солененькому и готовом выплеснуться отчаянии. Выдавил: «Спасибо», взглядом взмолился: «Да уйди ты, ради всего святого!» Прочел на беджике имя официантки – Джанет. Подумал: «Имена не выбирают».

Хвала Господу, официантка Джанет убралась на кухню. В глазах Мэрилин стояли слезы. Пальцы теребили соломенную подставку под горячее.

Он накрыл ее ладони своими. Покосился по сторонам и произнес:

– Я буду делать за тебя домашние задания. – Вот и возможность искупить мерзкие мысли – все до единой. – И тест финальный тоже. Ты потом своим почерком перепишешь.

– Милый. – Несколько слезинок скатилось-таки по ее щекам, но она сумела улыбнуться. – Во-первых, очень это будет подозрительно, если я вдруг получу «А» после двух месяцев жалких «D».

– Для меня шекспировские шедевры все равно что по-гречески написаны, но твердую «С» я тебе гарантирую.

– А во-вторых, думаешь, я на это пойду? Позволю тебе такое? Чтобы тебя выгнали с треском? Нет, я сейчас со всем этим разделаюсь, пока ситуация в моих руках. Ну то есть не совсем в моих.

– Одним курсом меньше. Не конец света. Не надо так расстраиваться.

– Жена профессора Грейди уже вернула мне деньги за все уроки. Теперь продержимся. А лукавить я больше не собираюсь, в том числе и перед самой собой.

– Ты сама все решила? Со мной не поговорив?

– Я подумала: зачем тянуть? Развяжусь сразу.

– То есть ты бросила колледж.

– Что за слово – бросила! Ничего я не бросила, просто… просто так лучше. Для нас.

– Но не для тебя. Ты ведь хотела совсем другого.

– Я устала.

– У тебя есть на то причина. И твои преподаватели, насколько я понимаю, входят в положение.

– В смысле, я очень сильно устала. Не только физически. Моя душа измотана, опустошена. Понимаю, Дэвид, как это звучит, но…

Эту идею он уже выдвигал однажды – смутил тогда Мэрилин ужасно. Теперь ему показалось, что со второй попытки прокатит.

– Любимая, послушай. Почему бы тебе не обратиться… к специалисту? Просто поговорить об этом, а? Принимая во внимание диагноз твоей мамы…

– Моя мама допилась до цирроза с летальным исходом, потому что чувствовала себя хронически несчастной, – отчеканила Мэрилин. – Ее гены в моем организме не значат, что и мне предстоит тащить этот крест – вечную депрессию. Господи! Я вся в заботах. Мне одиноко. Мой гормональный фон нестабилен. Но это, Дэвид, не симптомы сумасшествия.

– Разве я произнес слово «сумасшествие»? А если тебе одиноко, ты просто поговори со мной.

– Вдобавок мы до сих пор не купили детскую кроватку, – произнесла Мэрилин с нажимом, и Дэвид понял: нравится это ему или нет, а тему они сейчас сменят.

Они все распланировали заранее. Думали, пять, от силы шесть семестров – и диплом у Мэрилин в кармане. Думали, она устроится официанткой в ночную смену – это на первых порах, – а потом найдет работу посерьезнее. Интеллектуальное что-нибудь, в местной газете, к примеру. Его задача – жилье. Шаг второй – ученая степень для Мэрилин, более просторный дом. Только после этого – ребенок. Не раньше.