Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 2)
– Хорошо, что вы совсем молоденькая. У вас полно времени, чтобы облечь плотью семейное древо.
По ряду причин реплика вопиюще глупая и бестактная. Ну так Венди сейчас ответит так уж ответит.
– А кто вам сказал, будто у меня в планах – дележ наследства с целым выводком?
Брокерша изменилась в своем силиконовом лице. Ну и пусть. Венди с Майлзом постоянно так шутят, право имеют на подобные шутки. Венди считают охотницей за богатенькими? Плевать; им обоим плевать, и Венди, и Майлзу. Главное – и они оба это знают, – что с такой неистовой силой Венди не любила никогда и никого. И тот факт, что Майлз Эйзенберг полюбил ее в ответ, представляется чудом поистине космического масштаба. Ну а теперь она сама – Эйзенберг, она в тридцатке самых состоятельных семейств Чикаго. И может грубить кому захочет.
– У меня в планах – пережить всех и до скончания дней своих погрязать в непозволительной роскоши, – добавила Венди. Поднялась, пересекла лужайку, чтобы поправить галстук своему новоиспеченному супругу.
Дэвид отдельно отметил: листья на деревьях пошли в рост именно в тот день, разлапистые тени заплясали на драгоценной их лужайке. Целый месяц он и Мэрилин над этой лужайкой тряслись, собаку туда не пускали. Раньше как? С утра дверь откроют – беги резвись. А перед свадьбой Венди приходилось подрываться ни свет ни заря. Плащ прямо на пижаму – и вперед, Гете выгуливать по улице. Тем больнее Дэвиду смотреть, как в эту первозданную зелень вклиниваются ножки-нуазетки арендованных столов и стульев, как летят из-под них кругляшики удобренной почвы. Гете носится по лужайке, словно срок в камере-одиночке отмотал; снова завоевывает территорию, запретную для него по милости садовода, одержимого собственническими инстинктами. Дэвид вдохнул поглубже: воздух сыроват, не соберется ли дождь? Тогда бы гости пораньше откланялись. Подумать, сколько их уместилось в саду, и почти каждого он, Дэвид, видит впервые. Вспомнилось детство Венди, айовский дом. Венди карабкается на крыльцо, забирается на расшатанные кедровые качели, где устроились Дэвид и Мэрилин, втискивается между ними, а он обнимает дочурку, придерживает под мышки, шепчет, почти впадая обратно в сон: «Никаких друзей мне не надо, кроме вас, мои девочки». От этого видения голова закружилась. Дэвид, стоя возле дома, на который имел теперь все права, чувствовал себя столь же неуместным, как четверть века назад, еще до женитьбы, в промозглый декабрьский вечер, когда Мэрилин уложила его под деревом гинкго, а сама распростерлась у него на груди. Он стряхнул наваждение. Не сразу выцепил в море пастельных весенних тонов хвойно-зеленое платье жены. Вот, даже оттенок – заземляющий, уравновешивающий. Мэрилин полуспряталась в тени того самого гинкго. Дэвид отделился от забора, стал красться. Приблизился. Рука привычно скользнула на талию Мэрилин, и Мэрилин столь же привычно изогнулась, подалась навстречу.
– Идем, – сказал Дэвид и повлек жену за дерево, крепко обнял и зарылся лицом в ее волосы.
– Милый, – сразу заволновалась Мэрилин, – что-то произошло?
Он уткнулся ей в ключицу, вдохнул знакомый теплый запах (сирень и мыло «Ирландская весна»), шепнул:
– Просто соскучился.
– Любовь моя!
Мэрилин плотнее сомкнула объятие. Взяла Дэвида за подбородок, повернула лицом так, чтобы их глаза встретились. Он приступил к поцелуям. Первыми были губы, затем скула, лоб, местечко между подбородком и шеей, где бился пульс, и снова губы. Мэрилин чуть улыбалась, губы ее напоминали нагретую солнцем темную, сочную сливу. Потом она стала отвечать на поцелуи, превращая в размытые цветные пятна все, что Дэвид мог увидеть периферическим зрением. О, этот животный союз, неизменно значивший для обоих больше, чем все остальное! Это золотистое тепло, излучаемое его женой, этот жар взаимного нетерпения! Два тела, обретающие утешение тайным, им одним подходящим способом. Язык губ на губах и ладоней на стебле позвоночника, который прильнул сейчас к древесному стволу. Блаженство одновременного оргазма, несколько безмолвных минут, прежде чем Мэрилин отстранилась с улыбкой и шепнула:
– Главное, чтобы девочки с поличным нас не поймали.
И снова прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди.
Но девочки, разумеется, все видели – с разных наблюдательных пунктов, в один и тот же момент застигнутые тревогой: куда подевались родители? Пережиток раннего детства сродни головокружению. Необоримая потребность знать, где конкретно находятся зачавшие тебя, выпустившие в этот мир те двое, что навечно обречены чувству ответственности. Словом, каждая из четырех дочерей бросила свое занятие, чтобы смотреть, чтобы видеть сферическое свечение за древесным стволом – любовь, которой эти двое излучают явно больше, чем дозволено законами Вселенной.
Часть первая
Весна
Глава первая
Вайолет возвела в принцип избегание Венди. Правда, одно время сестры были неразлучны – только с некоторых пор о прежней дружбе и помыслить не получалось. Вот почему относительно внезапного приглашения в ресторан у Вайолет имелись две версии. Первая: Венди вздумала примириться. Вторая: Венди постиг очередной экзистенциальный кризис, ей приспичило «об этом поговорить» и дела нет до того, что некоторые люди ведут функциональный образ жизни, им недосуг ехать в Уэст-Луп[2] посреди дня, и притом дня не выходного.
Ресторан, из категории трендовых, труднодоступных и предполагающих услуги парковщика – это в среду-то, в два пополудни, с условием, что в половине четвертого Вайолет должна была ехать в садик за Уоттом. О чем и решила сообщить Венди напрямую, хоть и в мягкой форме: «Я, мать двоих малышей, несу ответственность за их жизни и перемещение из садика в студию, из студии домой». Невеликодушно по отношению к сестре? Конечно. Не с добра ведь она утешается драматизированием и алкоголем среди дня. Чем еще ей утешаться – без высшего образования и без своего Майлза, ей, вечно правой по причине глубокой травмированности?
Вайолет пощипала переносицу – помогает от мигрени. Бокал вина теперь представлялся ей не таким уж излишеством. Наверняка Венди успела заказать целую бутылку, а в вине она при всем при том разбирается, нёбо имеет сверхчувствительное к танинам и кислотности. Вайолет страдала физически – туфли на плоской подошве натирали пятки. Этот вечный импульс напяливать ради сестры все лучшее сразу. Детей Вайолет возила на занятия в спортивном костюме – дорогущем, но чрезвычайно удобном, а сегодня надела шелковую блузку с рукавами-бабочками и джинсики-скинни, которые до рождения Эли смотрелись на ней куда лучше.
Вайолет попыталась припомнить, когда в последний раз видела сестру. Выходило, больше четырех месяцев назад, в День благодарения № 2, на ежегодном семейном сборище в родительском доме (Вайолет бесят такие мероприятия). Полнейший абсурд, ведь ее дом и дом Венди разделяют какие-то двадцать минут езды; ведь они почти целое десятилетие имели одну спальню на двоих; ведь в самый мрачный период жизни Вайолет вообще переехала к Венди и Майлзу. Наконец, они с Венди все равно что близнецы – рождены одной матерью с промежутком менее чем в год.
– Вы что-то потеряли, мэм? Помочь вам с поисками?
Парковщик.
– Просто выбираю путь отступления, – ответила Вайолет.
Парковщик заулыбался:
– Если вопрос стоит так, только знак подайте – войду и скажу, что машину вашу угнали.
Флиртует он, что ли? Нет, он – ее потенциальный спаситель.
– Буду иметь в виду. – Вайолет выудила из бумажника вторую десятку и припечатала к ладони парковщика. Когда она успела превратиться в женщину, которая ни единого действия не мыслит без финансового подкрепления?
Парковщик принял подачку как должное.
– Пожелайте мне удачи, – попросила Вайолет, и он ей подмигнул.
Он! Ей! Подмигнул! Наверняка еще и зад ее оценивающим взглядом окинул. Вайолет надеялась, что слишком строго он судить не станет.
Ее сразу провели в патио. Эх, надо было свитер захватить. Впрочем, за эту мысль Вайолет себя мысленно пнула: в клушу превращаюсь, а нельзя. Венди устроилась в самом углу – вероятно, чтобы курить, не беспокоя других посетителей. К слову, отсутствовавших. Потому что была чикагская весна, температура воздуха – от силы плюс шестьдесят[3].
Сначала Вайолет увидела затылок. Вроде мужской – точнее, юношеский, если только Венди, находясь в фазе глубокого самокопания, не притащила с занятий по концентрации психической энергии какого-нибудь йога с гибкой сексуальной ориентацией. Вайолет кольнула обида. Ну конечно. Стала бы Венди звать ее на ланч просто так! Нет, предполагались не посиделки для них двоих, а шоу под названием: «Погляди, каких высот я достигла». Лекция о предосудительной дремотной рутине нынешнего существования Вайолет и небывалом духовном росте Венди, который она осуществляет под чутким руководством андрогинной инструкторши по виньяса-йоге, читай – новой компаньонки-подлипалы.
Впрочем, насчет подлипалы она промахнулась.
Позднее, уже в машине, после третьей порции чаевых парковщику, Вайолет вспомнила о своем предчувствии. Распирающая тяжесть в груди, словно там, за солнечным сплетением, кристаллизуется