Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 4)

Если кому-то одного года достаточно, чтобы оклематься, то, наверно, есть и подобные Венди персонажи – которые и после двух лет вдовства будто поездом раздавлены.

Весеннее оттаивание почвы символично совпало с этим новым состоянием – умиротворенностью. Такого у Мэрилин давно уже не было. Да что там «давно» – никогда, разве только в материнском чреве, да и то вряд ли, учитывая любовь матери к джину марки «Танкерей», учитывая общую нестабильность, расхлябанность даже, пятидесятых годов. Их – мать, джин и пятидесятые – Мэрилин винила по очереди, под настроение. Ничего. Теперешняя жизнь хороша. Во всяком случае, лично для Мэрилин. Магазин хозтоваров приносит доходы; многолетний хронический недосып позади; мышцам ног возвращена почти что прежняя упругость, ведь на работу Мэрилин ездит на велосипеде; анютины глазки – густо-киноварные, буйные – пламенеют на крыльце, во встроенных ящиках.

Если бы не семейные узы, она, Мэрилин Коннолли, высоко поднялась бы. Надежды подавала, да еще какие. А теперь она кто? Хозяйка магазина; член общества завязавших курильщиков с почти пятнадцатилетним стажем; довольно нерадивая прихожанка; владелица самых роскошных розовых кустов на Фэйр-Окс. Уж не личностный ли это расцвет? Впрочем, Мэрилин подозревала, что жене и матери четырех дочерей личностные расцветы, даже и припозднившиеся, заказаны. Разве только на минутку-другую расцветешь наедине с собой, пока рутина не отвлекла. А что до полетов… Взять человеческую фигуру в полный рост, надутую гелием, закрепленную возле риджлендской автозаправки: дергаться – дергается, в небо стремится, да веревки-пуповины не пускают воспарить. С этой-то фигурой Мэрилин себя и ассоциировала. Только расслабишься – либо сотовый в кармане зажужжит («Мама, послушай!»), либо стук в окно раздастся («Дорогая, не помнишь, случайно, где у нас грабли?»).

Мэрилин загнала велосипед в гараж и принялась ощипывать сухие листья на анютиных глазках. В доме ее заждался Лумис.

– Здравствуй, дружочек! – Мэрилин почесала его за ушами. Они с Дэвидом неуклонно превращались в клишированных «собачьих папочку с мамочкой» – возрастную пару, чье гнездо опустело, и едва последний птенчик упорхнул за высшим образованием, как вся любовь излилась на лабрадора.

– Привет, дорогая! – крикнул Дэвид.

Лумис рванул по коридору на хозяйский голос, Мэрилин последовала за ним. У двери помедлила. Муж сидел к ней спиной, и Мэрилин несколько секунд рассматривала трогательный поределый пух на его шее и лысину, расплывчатую, как галактика, ползущую от темечка вниз.

Дэвид ей больше не нужен; осознание кольнуло иголочкой маленькой измены. Вот он склонился над несколькими редкими изданиями, по левую руку – горка фисташковых скорлупок. Неряшлив стал – должно быть, результат многолетней пассивной агрессии, с какой Дэвид возил мокрой губкой по усыпанной крошками столешнице и выбирал, тяжко вздыхая, из сливного отверстия белокурые и каштановые волосины. Неряшливый, косный, не по возрасту похотливый – таков ее муж. Он поднялся из-за стола, чтобы поцеловать Мэрилин. Стряхнул с рубашки тонкие шелушки – и в этот миг мысль обрела форму: «Ты мне не нужен». Мэрилин увернулась, поцелуй пришелся меж бровей, но Дэвид настроился на большее – запустил пятерню ей в волосы, другой рукой обнял за талию, прижал к себе, губами раздвинул ее губы.

– М-м… – Мэрилин вырвалась. – Кажется, у меня простуда начинается, милый.

Вранье, притом бессмысленное. Кто-кто, а Мэрилин с Дэвидом чихать хотели на инфекции. Активно обменивались микробами – отпивали друг у друга кофе, по очереди откусывали от тостов, порой даже зубные щетки путали, когда, намаявшись за день, не имели сил включить в ванной свет и разглядеть, где синяя щетка, а где зеленая. Дэвид хвастал, что иммунитет у него как у аллигатора. Мэрилин же все равно постоянно недомогала – из-за девочек с их вечно липкими ладошками, грязными салфетками, с бесконечным доеданием макарон из детских тарелок. Словом, заразы они не страшились. Услыхав неуклюжую отмазку, Дэвид опешил.

И вправду ей Дэвид не нужен? Глупости. Очень даже нужен. На молекулярном уровне – а это самая глубокая из человеческих привязанностей. Ей просто помощь Дэвидова не нужна. И тело не нужно. Как в послеродовой период. Как во времена, когда три старшие девочки были маленькими (все разом) и когда они, опять же все три разом, были в подростковом возрасте. Мэрилин, хронически усталая, не имела сил на активность, подразумевающую даже вялый телесный отклик.

Да, теперь то же самое – минус усталость.

– Чем занимался? – Мэрилин повела мужа в сторону кухни.

– Разве не знаешь? Лужайку косил. Лумиса выгуливал. Дважды. – Целую минуту он молчал, наконец спросил: – А ты как день провела?

Мэрилин ответила не сразу. Неуместно было бы после монолога в духе милновского ослика Иа щебетать о растущей марже прибыли ее хозяйственного магазина, о юных продавцах с их шуточками и подначками, о наслаждении, с которым в минуты покупательского затишья она предается экзистенциальному самоанализу. Не ответишь ведь на подразумеваемую фразу «Я изо всех сил ищу себе полезные занятия, потому что это мой способ борьбы с депрессией» оптимистичным «Я никогда не была так счастлива!».

– Нормально, – сказала она. – С ужином поможешь?

Когда они только поженились и обосновались в Айова-Сити (Дэвида там приняли в ординатуру), в нелепом доме зеленого цвета, каждая возможность вместе состряпать ужин казалась им подарком судьбы. Они миловались на кухне («Успеем, вода еще не скоро закипит!»). Между тем порой в кастрюле или на сковородке все сгорало дотла, и приходилось развеивать дым своими тут же брошенными джинсами и рубашками. Теперь от Дэвидовой страдальческой гримасы, от беззащитной проплешины в седеющих его волосах защемило сердце. Мэрилин шагнула к мужу, обняла обеими руками за талию и горячо поцеловала. Потому что сексуальное желание и потребность в простой человеческой близости – совершенно разные вещи.

Дэвид чуть отстранился, но не более чем на секунду:

– У кого-то, если не ошибаюсь, простуда начинается.

– Ложная тревога. – Ладони Мэрилин скользнули в его задние карманы, язык заработал активнее.

– Я приготовлю ужин, милая.

Дэвид оторвался от нее – как вынырнул, чтобы воздуха вдохнуть. Мэрилин повторила трюк с языком и почувствовала вялое шевеленье внизу живота: вспомни, дескать, что совсем недавно этот мужчина был тебе дороже личного времени. Скорее прижаться к нему, прильнуть всем телом, удержать импульс… Увы – он угас, едва вспыхнув. Только челюсть от напряжения заломило.

Глава вторая

По слухам, маленький конверт вовсе не обязательно таит дурные вести. Личный опыт Грейс пока говорил об обратном. Обнаружив в почтовом ящике заодно с рекламой зубных виниров конвертик того размера, который обычно используют для личной переписки, Грейс бросила оба послания на стол, не распечатав. Все чувства у нее притупились по причине регулярных разочарований, включая чувство отвращения к съемному жилью – однотонной какой-то квартире. Будто в коробке с пшеничными хлопьями обитаешь, честное слово. Ну и пусть. Мини-холодильник вместо нормального, стены в спальне шлакоблочные. Душевая лейка поплевывает чуть теплой водицей, которая превращается в ледяную, едва кто-нибудь из соседей включает кран у себя, пусть даже с невинной целью сполоснуть тарелку.

Жилье – временное, на это Грейс упирала. Видела даже логику, находила даже нечто возвышенное в том, чтобы целый год ютиться в дешевой конуре (по свидетельствам знающих людей, аскетизм обстановки повышает продуктивность умственной деятельности и способствует приходу озарений). Грейс нужно осмотреться, определиться. Эту мысль она себе внушала в последние месяцы, наблюдая, как бывшие сокурсники один за другим разлетаются из Портленда: «Это временно, временно. Все впереди». За нее же цеплялась, получив результаты тестов для поступления на юридический факультет: таращилась в бумагу, ничего не понимая. Опечатка. Разумеется, это опечатка. Не могла Грейс такого напороть! Все наладится, Грейс отыщет свою нишу, определится насчет работы – выяснит, ради какого дела родилась. И ей встретится тот самый мужчина, и она займет особое, только ей предназначенное местечко под солнцем (как знать, может, это будет участок вполне приличных размеров). Да, еще недавно перспективы казались реальными. Наберись терпения, подкопи денег, милая прагматичная Грейс, бесценное позднее дитя любящих родителей.

Но уже апрель на носу, и далекие теперь сокурсники заняты – поступили кто в медицинский, кто в крутой гуманитарный университет, уехали кто в Нью-Йорк, кто в Сиэтл, кто в Сингапур. И только на Грейс продолжают валиться ответы с отказами, сама же она устроилась в некоммерческую организацию по юридической поддержке музыкантов-духовиков. Сидит на рецепции, получает девять с половиной долларов в час и, не владея искусством игры ни на одном духовом инструменте, не имеет и приятелей среди клиентов организации. А нерабочее время проводит в депрессивной своей конуре.

Колледж Рид она окончила прошлой весной. Университет Орегона – ее последняя надежда. И именно его адрес значится на конверте, что лежит сейчас на столе. Не предел мечтаний, но сойдет (все остальные учебные заведения ей отказали, в ушах так и звенит: «Спасибо, нет»). По крайней мере, ехать было бы недалеко – просто перебраться на другой берег реки, и все. Увы, похоже, Грейс приговорена к этой квартире; так ей здесь и торчать, в обществе мини-холодильника, который, несмотря на свои размеры, остается неприлично пустым. В данный момент, например, в холодильнике пребывают только бутылка шардоне и несколько сырных палочек.