Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 19)
– За маму не бойся. Просто очень уж неожиданно все открылось. – Дэвид выдержал паузу. – Скажи, Лиза, ты ведь не знала… ну, насчет Джоны?
– Кто – я? Откуда, папа? – Лиза рассмеялась. – Я вообще всегда все последней узнаю. Вайолет с Венди отродясь меня в свои тайны не посвящали.
Когда Лиза и Райан уехали, Мэрилин, вопреки ожиданиям, гипотезами не зафонтанировала. Ограничилась полуулыбкой в адрес Дэвида и потерла щеки.
– Когда речь идет о мытье посуды, ты просто бог, – сказала она. – Как же я устала! Глаза не глядят. Если бы мне еще пришлось с вилками-ложками возиться, наверно, я бы просто не выдержала.
Не этого Дэвид от нее ожидал, совсем не этого. Однако все равно улыбнулся:
– Пустяки, дорогая. Подумаешь, посуда. Слушай, а полеты сегодня разбирать не будем? Может, по бокальчику на сон грядущий?
– Ах, милый! Я бы с удовольствием. Но только… Давай лучше за завтраком поговорим? Сходим в кафе, омлет закажем… – Не иначе Мэрилин увидела Дэвидову гримасу, потому что зачастила: – Или я сама что-нибудь приготовлю. Кофе. И яичницу-болтунью. На террасе стол накрою. Как тебе перспектива?
Дэвид обнял жену, она обмякла в его руках. Вот он эгоист. Напридумывал себе. Мэрилин и впрямь устала, это чувствуется.
– Извини, я забыл, что ты сегодня еще и в магазине работала. Ляжем спать, дорогая. Ты иди наверх, а я Лумиса во двор выпущу.
Мэрилин потерлась щекой о его рубашку:
– Спасибо.
Пес материализовался рядом с ними, в предвкушении завилял хвостом.
С удовольствием Дэвид отметил, как хорош их сад. Никогда, кажется, в таком порядке не был, только гинкго картину портит. Вслед за Лумисом он сошел с крыльца, чтобы наломать сирени для Мэрилин. Без повода. Просто так. Потому что захотелось. Лумис, на законной своей территории отлив под каждым кустом (эти кусты Дэвид подстригает чуть ли не маникюрными ножницами), терся теперь возле хозяина, фыркал, ждал, пока тот выберет лиловые кисти посвежее. Когда-то на заре отношений Мэрилин привезла на свидание несколько веточек вот с этого самого куста (дом еще принадлежал ее отцу), вручила Дэвиду с нарочитой небрежностью, сказала: «Держи. Стереотипы достали: мол, только парни могут девушкам цветы дарить, а не наоборот». У Дэвида была здоровенная кофейная кружка, в нее-то он сирень и определил. До упора не выбрасывал. Уже и вода протухла, запах будил Дэвида каждое утро… С максимальной деликатностью Дэвид отделял побеги от основного ствола.
– Весна снова с нами, красавица моя… – начал было он на пороге спальни.
Осекся, увидев, что жена крепко спит – при включенном свете, свернувшись калачиком под пуховым одеялом. Он поставил сирень на прикроватный столик, разделся и лег.
– Наверно, мне… – пробормотала Мэрилин. Желая и не имея сил проснуться, она дернула ногой, чуть не лягнув Дэвида.
– Тише, солнышко. Это всего-навсего я. Все хорошо.
Еще толчок.
– Ты… Я хотела… извини, что отключилась…
– Так ведь ночь на дворе. Спи, спи.
Не открывая глаз, Мэрилин подалась к мужу, прильнула всем телом к его долговязому телу. Дэвид обнял ее, поцеловал в темечко.
– От меня, увы, сегодня толку ноль. Знаю, мы всегда обсуждаем дневные события, но…
У Дэвида от сердца отлегло. Мэрилин тоже в курсе. Ее предчувствия и подозрения аналогичны его предчувствиям и подозрениям. С девочками неладно, у каждой свой собственный хаос.
– Ну и как прошло? Твое мнение? – Дэвид поцеловал Мэрилин в шею.
– На девять баллов. Чудесный вечер.
Он похолодел. Жена льнула к нему, тщась вновь обрести позицию, когда позвоночником впитываешь живое тепло, елозила под одеялом ногами.
– Что, слишком мало? Или слишком много?
– Девять баллов?!
– У нас будет еще один внук. Это же чудо. Лиза выглядит довольной.
«Лиза выглядит вялой, определенно жалеет, что забеременела, и вообще она на грани срыва. Только не обижайся, но именно такое впечатление производила ты, родная, во время каждой своей беременности. Райан за весь вечер от силы три слова из себя выдавил. И рубашка на нем нелепая – рукава слишком короткие. Тебе тоже показалось, что у него на запястье вытатуирована дискета?»
Однако вместо того, чтобы разразиться этой тирадой, Дэвид констатировал:
– Ты хорошо провела время.
– Чудесно, – выдохнула Мэрилин, уже на полпути в царство сновидений.
Определенно, она решила на все закрыть глаза. Лиза, сообщая о своей беременности, обошлась одной фразой: нате вам, дескать, свершившийся факт. Грейси на прошлой неделе во время телефонного разговора курила – это же яснее ясного. Вдохи-затяжки и судорожные выдохи ни с чем не спутаешь. Почему Мэрилин не признаёт вслух: Лиза едва не расплакалась, узнав, что Джонин день рождения тоже в январе? И напрасно Дэвид поглаживает ее животик вокруг пупка – особое местечко, магическое, одно из тех, массаж которых побуждает пойти на контакт. Дыхание Мэрилин выровнялось – она спит глубоким сном. Вот, пожалуй, один из самых убедительных аргументов в защиту института брака: супруги несут эмоциональную вахту по очереди. Покуда один тревожится, другому позволено поспать.
– Будь Майлз жив, досталось бы от него системе образования, – проговорила Венди.
Джона был недоволен расписанием на осень: ему не дали доступа в читальный зал, вынудили взять идиотский курс «Занимательный английский язык», который в классах коррекции преподают, а он, Джона, не дефективный, он просто на восьмой ступени не сдавал стандартный тест, что ни разу не его вина – он тогда месяц жил в этой дыре, у парочки фриков, которые коллекционировали фигурки животных. Потом уже Ханна и Терренс его взяли.
– Я нормально успеваю, – объяснил Джона. – Просто надо учитывать, что я не из этих, не из гребаного поколения игрек. Не заточен под Принстон.
Резко получилось. Не надо бы так.
– Ты тоже сможешь поступить в гребаный Принстон, – выдала Венди. Бокал с вином в ее пальцах чуть качнулся. – Для того я и тему подняла.
– Я туда не хочу.
– Согласна. По-моему, тебе Принстон не нужен. Но ты от него открещиваешься, будто какой-нибудь обитатель медвежьего угла, который двух слов связать не может. А между тем Майлз, чтобы такого студента заполучить, душу продал бы.
Всего несколько дней понадобилось Джоне, чтобы перестать вздрагивать от имени Майлз. В целом нормально, что Венди до сих пор тоскует по мужу. Конечно, Джона не в теме насчет брака, но, по всей видимости, это не фигня, а вроде судьбы – предопределение, вот. Да и несправедливо, когда человек умирает молодым, как муж Венди.
– В любом случае городской колледж тебе не грозит – уж мы постараемся, будь спок, – продолжала Венди. Презрение в ее голосе смутило Джону. – Взять Грейси – она, похоже, отлично себя чувствовала в Риде – это университет портлендский. Не дешевле Принстона, к слову, зато не такой рассадник непуганых лохов.
– Я навряд ли вообще…
– Когда время придет… – Венди запрокинула голову, выпустила колечко дыма. – Я лично прослежу.
Не понимает он эту семейку, хоть режь. О себе говорят «мы люди обычные», сами на работу не ходят, но вот взяли чужого человека к себе – а бюджету хоть бы что. И не подслушаешь у них разговоров, какие вели Ханна с Терренсом, – о покупке продуктов на неделю или о зубной страховке[27]. Квартирка у Венди – впору злодею из «Бэтмена»: тридцать шестой этаж, вид на озеро, сплошные окна, всюду прохладный гладкий мрамор. Потолки высоченные, столики и диваны огромные, но разбросаны редко. Вообще живешь как внутри музейной экспозиции «Мир будущего». Много чем владеет Венди, а Джоне нужен мизер. И впервые в сознательной жизни он не чувствует себя навязанным, лишним. Кажется, наконец-то начало везти. Джона прижился у Венди, которая вино пьет как воду и вообще словно выше привычного мира, где просыпаешься, когда на улице светло станет, и весь день по правилам играешь, отклониться – ни-ни. И лучше жить с богатой социопаткой, чем в Лэтроп-хаусе. Лучше иметь собственную спальню (туда, конечно, порой доносятся стоны тетушки Венди, зато партнеров ее Джона никогда не видел, они к утру испаряются). Так вот, лучше спать в собственной спальне, чем прикидываться спящим в дортуаре с идиотским названием «Смежная комната», где пацаны мастурбируют до потери пульса, а просыпаются с желанием тебе накостылять. Кукурузных хлопьев у Венди в доме – хоть ушами ешь. Плюс полуночные разговоры, до которых Джона не дозрел, – вовлеченность самолюбию льстит, да еще как. Словом, в Джоне человека видят, а не порядковый номер. Ну а что тетя Венди на книжках помешана, так это хобби непредосудительное. Насмотрелся Джона на тех, которые книжек в руки не берут.
У мамы – той, давней – мягкие волосы медью отливали. В детской на постельном белье был принт – виндсерферы. Джона помнил домашние вафли, рыхлые клеточки, до краешков налитые сиропом. Во дворике у них, на лужайке, стоял ороситель, и Джоне нравилось в одних плавках бегать туда-сюда среди радужных брызг. А пахло от мамы свежим хлебом. Папе чужие дяди и тети сигналили, потому что он на зеленый свет не сразу газовал.
Джона помнил день, когда обоих просто не стало. Помнил женщину с тугим узлом волос – как она сказала, что папа и мама на машине врезались в какой-то «виадук». Потом случилась Джонина первая патронатная семья – ему пришлось жить в городишке, который пропах навозом. Засыпая, Джона слушал треск цикад и думал: а папа с мамой тоже их слышат? Далее патронатные семьи сменяли одна другую. В них ругались, порой пинали своих собак, порой забывали, что пора обедать. А два года назад очередной патронатный отец отвел Джону в Лэтроп-хаус, где его поселили в «Смежной комнате» с четырьмя другими мальчиками.