Клэр Легран – Год теней (страница 26)
– Встать в угол?
– Да. Стоя спать гораздо труднее.
– А лошади спят стоя, – шепнул мне Марк, когда я плелась в угол, – и ослы тоже. Иа-иа! – Он скорчил безобразную рожу и скосил глаза к носу.
– Это ты сейчас похож на ишака, а не я, – огрызнулась я.
Раздалось хихиканье, и миссис Фаррити снова вздохнула.
– Оливия…
– Ладно, молчу, – сказала я. – Хотя я всего лишь защищаюсь от нападок.
Я встала в угол с решимостью выглядеть невозмутимо, словно не было ничего стыдного в том, чтобы стоять там на посмешище всему классу, хотя мне хотелось свернуться калачиком под партой и заснуть.
Как только миссис Фаррити продолжила свою лекцию о книге, которую я должна была прочесть и не прочла, – книге с грустным бородатым стариком на обложке, – Джоан Доусон встала с места и, высоко подняв голову, направилась ко мне, встала рядом и щёлкнула каблуками.
Миссис Фаррити и весь класс удивлённо уставились на неё.
– Джоан, что это значит? – спросила учительница.
– Проявляю солидарность, миссис Фаррити, – ответила Джоан и дерзко вскинула бровь. – Возможно, вам известно, что это такое?
Тогда миссис Фаррити отправила её к директору Куперу, но, выходя из класса, Джоан поймала мой взгляд и помахала мне. Я улыбнулась. После спиритического сеанса мы почти не разговаривали. Я не знала, будем ли мы снова подругами, да и можно ли вообще назвать наше общение дружбой, но было приятно, что она встала рядом со мной.
Мне это нравилось.
Через неделю после одержимости Фредериком мы все собрались на мостике во время пятничного концерта.
Это был день накануне Хеллоуина.
Под нами оркестр ревел и причитал, пробираясь через «Фантастическую симфонию» Берлиоза и «Ночь на Лысой горе» Мусоргского. Не будь мои мысли заняты призраками, смертью и убийством, я бы даже послушала музыку – жутковатую и напряжённую, которая, по замыслу авторов, должна внушать меломану ужас.
Оркестр отлично справлялся с этой задачей, но вовсе не благодаря таланту композиторов. В тот вечер я уже насчитала пятнадцать человек, которые в середине концерта встали с мест и покинули зал.
Генри сидел около перил и мрачно смотрел вниз.
– Кошмар. Они словно дрова рубят. Неудивительно, что получается такая какофония. Это же Берлиоз, его нельзя играть без души!
– Генри, успокойся, пока тебя никто не услышал, – сказала я. – Тебе же будет легче, если ты перестанешь обращать на это внимание. Я так и делаю.
– Твой отец бушует, как буря. Пот брызжет во все стороны.
– Прекрати. Я не хочу слушать твои метафоры.
– Должно быть, он в большом унынии от того, что происходит с оркестром, – прошептал Генри.
Я не желала думать об унынии Маэстро. «Мне тоже плохо, – хотелось закричать во весь голос. – Если оркестр распустят, я останусь бездомной». Но у меня не хватило духу даже произнести эти слова вслух. Иначе они могут стать правдой. Вместо этого я сказала:
– Можешь подойти сюда? У нас есть дело.
Генри, ворча, подошёл, и я раскрыла карту.
Тилли присвистнула:
– Оливия, как здорово!
Джакс просиял:
– Это ты нарисовала?
Я вспыхнула. Люди обычно не обращали внимания на мои работы. Карта и в самом деле получилась удачной: подробный чертёж филармонии, включающий все до единого коридоры, комнаты и лестницы. Ангелы у входа, фонтан в фойе, орган – я изобразила всё в тщательно прорисованной рамке с завитками, драконами и ангелочками, как на потолке.
Но я только пожала плечами:
– Ну да. Вчера в «Счастливом уголке» было мало посетителей.
Генри склонился над картой, изучая её, но ничего не сказал – вероятно, разозлился на меня за то, что я не рыдала над плохой игрой оркестра, – однако по его глазам я видела, что результат моих стараний ему нравится. Трудно скрывать свои мысли, когда у тебя такие небесно-голубые глаза.
Я указала на карту:
– Генри, ты ищешь в зрительном зале, на своей территории билетёра. Фредерик, вам достаются помещения при входе, поскольку часть из них всегда заперты. Тилли и Джакс, вы смотрите на чердаке, под потолком и в других местах, куда мы с Генри не можем добраться.
Тилли заулыбалась:
– Мне никогда не надоест качаться на люстрах.
– Дальше. Мистер Уортингтон, ваш участок – прилегающая территория: дворы, сквер. Не возражаете?
Мистер Уортингтон кивнул, не отрывая взгляда от карты.
– А я займусь помещениями за сценой, кладовками и подвалом. – Другими словами, своим жилищем.
– Карта действительно замечательная, Оливия, – похвалил Фредерик. – Но от нас, призраков, в поисках пользы мало – мы не можем ни брать предметы в руки, ни передвигать их.
– Но вы видите то, чего не замечаем мы, – возразил Генри. – Умеете проходить сквозь стены и сквозь пол. Если найдёте что-нибудь, позовите нас, и мы придумаем, как до этого добраться.
Мы хлопнули по ледяным ладоням призраков и, разделившись, отправились на поиски нот, но в тот вечер ничего не нашли. Я прочесала, наверное, каждый сантиметр репетиционного зала и обнаружила множество листков с нотами, но не то, что искала. Фредерик мало помнил о своей музыке – не знал ни названия произведения, ни его тональности. Знал только, что это был концерт и что на партитуре написано его имя: Фредерик ван дер Бург.
– Какой от этого толк, – ворчала я, дотягиваясь до коробок, стоящих на верхних полках стеллажей. – Чернила могли полностью выцвести, бумагу могли заляпать пятнами или порвать.
Игорь, казалось, не возражал поучаствовать в поисках. Он нашёл под потолком какую-то пушинку и замахивался на неё лапой, мурлыча себе под нос. «Пушинка, ворсинка, паутинка. Жужжалка, визжалка, мурчалка».
Остальные тоже ничего не обнаружили. Я легла спать с разочарованием и чувством безнадёжности. Как можно найти несколько листов нотной бумаги в таком огромном здании, набитом партитурами? А если они сгорели, или были залиты водой, или рассыпались в прах от времени?
Мне приснилась мама. Она всегда являлась мне в приятных снах, когда я была чем-то увлечена и забывала, что не хочу о ней думать.
На этот раз мама плавала в океане музыки. Я парила высоко над ней на спине лебедя из тех, которых она научила меня складывать из бумаги. Меня окружали десятки других людей, заполняя всё небо. Я окликнула маму, и она помахала мне, но потом из музыки потекли чернила, и скоро мама пропала в холодной чёрной воде. Больше я не могла её разглядеть. Всё поглотила темнота.
Самым страшным было то, что я ничуть не расстроилась. Я рассматривала чёрные бурные волны, пытаясь разглядеть её светловолосую голову, и чем дольше не могла её найти, тем больше в моей душе поднималось горячее, острое чувство – удовлетворение.
«Так тебе и надо! – кричала я чернильной буре и стучала кулаком по спине лебедя. – Надеюсь, ты никогда не вернёшься! Хоть бы ты утонула!»
Потом шторм усилился. Чернильный океан брызгал волнами, мочил крылья моего лебедя, и птица, отяжелев, стала падать. Я начала звать маму, но она давно исчезла.
Мы упали в воду.
Я проснулась в холодном поту и увидела Фредерика, парящего около моей кровати.
Он положил руку мне на ногу, и, на удивление, это ледяное прикосновение, пробравшее ногу до костей, утешило меня.
– Извини, что разбудил, – тихо произнес призрак, – но, я думаю, тебе надо это увидеть.
Глава 19
Я пошла следом за Фредериком в зрительный зал; голова кружилась от увиденного во сне. Перед глазами так и стояла мама, тонущая в чёрной воде, и меня приводила в смятение радость, которую я испытала, глядя на неё. Я недоумевала, и чем дольше думала об этом, тем больше меня охватывало чувство вины. Радость? Оттого что она утонула? Что это со мной? Следуя за Фредериком по узкой лестнице, ведущей к сцене, я пыталась вытолкнуть образы ужасного сна в тёмный запертый угол сознания, где хранила все воспоминания о маме.
Фредерик остановил меня около двери на сцену, похолодив мне руку:
– Смотри, Оливия.
Я проследила за призрачным пальцем, указывающим в зал. Сначала я заметила одинокую тень, блуждающую по потолку. Она казалась потерянной, а может быть, просто печальной. Мотая головой, она перебиралась из одного конца потолка в другой.
Потом я увидела Маэстро.
Дверь в конце зрительного зала открылась, и внутрь проник бледный свет из фойе. Силуэт Маэстро двинулся по центральному проходу. Сделав несколько шагов, он остановился и уставился в темноту. Неужели он смотрит на движущуюся тень? Но потом он пошёл дальше, рассеянно водя рукой. Когда Маэстро приблизился к сцене, я услышала, что он тихо напевает себе под нос, и узнала мелодию: скерцо из Второй симфонии Малера под названием «Воскресение».