Клэр Фуллер – Зыбкая почва (страница 9)

Джулиус вздохнул. Он только что пришел, снял ботинки и не собирался снова выходить на улицу. Из-за какой-то дурацкой ошибки.

— И я хочу, чтобы ты больше так не делал, — добавила Джини.

— Чего не делал?

— Не бросал носки в собаку.

Электричества по-прежнему не было, хотя Джулиус еще раз покопался в распределительном щитке. Джини зажгла две керосиновые лампы и принесла их в гостиную. Мод снова закрыли на кухне.

— Я могу попросить Бриджет, — предложила Джини.

— Не надо.

Джулиус встал напротив Джини у тела матери, накрытого простыней. Хорошо, что они делают это вдвоем. Он справится, это его долг. И все-таки он чувствовал биение пульса в ушах, а во рту пересохло.

— Готов?

Джулиус кивнул, и Джини стянула простыню. Его взгляд, не задерживаясь, скользнул по телу. Он давно научился не вспоминать в подробностях, как впервые увидел мертвеца. Воспоминания размыты, словно фотография, побывавшая под дождем; в них нет ни запахов, ни человеческих голосов, только ощущение вибрации, пронизывающей до костей и резонирующей в теле басовой нотой, от которого никуда не деться.

— Я не смогла вытащить из-под нее ни рубашку, ни халат, — сказала Джини. — Нам придется ее перевернуть.

— Давай на меня, — предложил Джулиус.

Он потянул тело к себе, а Джини стала вытаскивать зажатую одежду. Кожа, конечно, была холодной, тело окоченело, мышцы затвердели.

— Тяни, — сказал Джулиус, придерживая тело.

Он закрыл глаза и стал думать о Шелли Свифт. Сегодня он заходил к ней в квартиру над лавочкой, где продают рыбу с картошкой. Ее кошка выходила гулять через голландское подъемное окно, и его створку заклинило. Один из боковых шнуров порвался, но он смазал детали подъемного механизма, до которых смог дотянуться, не выставляя окно, и добился, чтобы механизм опять заработал. Шелли Свифт заваривала чай, а кошка мурлыкала на разделочном столе. Проверяя, плавно ли поднимается створка окна, Джулиус краем глаза видел, как Шелли Свифт отжала чайные пакетики, прислонив их к бокам чашек, а потом выкинула в раковину. Он смотрел, как она (думая, что он не видит) приспустила вырез блузы в крестьянском стиле, чтобы сильнее обнажить веснушчатые плечи. Она сняла кошку со стола и взяла ее на руки, словно огромного мохнатого младенца.

— Пикси, Пикси, Пикси-Пай, — пропела она, прижавшись к кошке щекой, но та даже ухом не повела.

Было видно, что она недовольна, но терпит. Шелли Свифт, покачивая кошку, приблизилась к Джулиусу:

— Познакомься с Джулиусом, Пикси. Он славный, правда? Починил твое окно.

Кошка замурлыкала, прижавшись к ее груди, видневшейся в вырезе блузы. Потом она отпустила кошку, и та спрыгнула на пол — неожиданно легко для своих внушительных размеров. Шелли Свифт опустила взгляд, осмотрела себя и, цокнув языком, сняла пару кошачьих волосков, прилипших к коже. Он смотрел — и знал, что Шелли Свифт знает, что он смотрит. Она рассказывала о своей квартире, о том, что иногда сюда доходит вонь от общественных туалетов, забивая запах рыбы с жареной картошкой. Говорила, что обожает читать триллеры, рассказывала истории про своего менеджера и свою работу: обычно она берет с собой сэндвичи, но даже если положить их в пластмассовую коробку, к обеду они все равно начинают отдавать кирпичной пылью.

— Эта пыль повсюду проникает, — сказала она, снова потянув вниз горловину блузы, и рассмеялась.

Он понял, что ему нравится ее хрипловатый смех. Было приятно слышать, как Шелли Свифт смеется на следующий день после смерти его матери.

Он не собирался рассказывать ей о том, что случилось, но она каким-то образом сумела все из него вытянуть, и они еще больше часа сидели у нее на кухне после того, как он закончил с окном. Выражение нежности и сочувствия на ее лице было почти невыносимым.

Джини сделала еще одно усилие, и на этот раз ей удалось вытянуть и рубашку, и халат. Джулиус опустил тело Дот. Когда Джини взяла приготовленные серые хлопковые трусики с высокой талией, Джулиус смутился гораздо больше, чем при виде наготы матери. Джини продела в них ступни покойницы и, подтягивая то одну сторону, то другую, подняла трусы выше колен, но на этом все застопорилось.

Брат и сестра отстранились.

— Если бы она имела привычку спать в белье, — заметил Джулиус.

— «Лучше, чтобы тело дышало», — сказала Джини, передразнивая мать.

— Правда? — удивился Джулиус. — Она тебе так говорила? А мне было велено спать в пижаме. Видно, чтобы я не теребил чего не надо.

— Джулиус! — рассмеялась Джини и взглянула на трусики. — Ну и что нам делать?

— Может, платье прикроет?

— Мы же не можем похоронить ее в спущенных трусах. — Джини прикрыла рот ладонью, чтобы снова не рассмеяться. — Или все-таки можем?

— Нехорошо. — И Джулиус тоже засмеялся.

— Неприлично.

— Ее никто никогда не видел голой. Не начинать же теперь.

Они продолжали обсуждать это сквозь смех.

— Даже папа не видел?

— Папа — особенно.

— Даже в первую брачную ночь?

— Нет. Точно нет.

Смех оборвался так же внезапно, как начался.

— Бедная мама.

— Не очень-то веселая у нее была жизнь, да? — сказал Джулиус.

— А по-моему, она была счастлива. У нее были мы, сад, коттедж. Музыка.

— Думаешь, ей этого хватало?

— Конечно, хватало. Мне же хватает.

Они помолчали. Потом Джини сказала:

— Не знаю, как мы натянем на нее платье.

— А у нее разве нет такого — с пуговицами спереди?

— Они все застегиваются на спине, кроме домашнего. У того сбоку завязки. Но в нем она занималась хозяйством. Это не годится.

— Вроде фартука?

— Похоронена в фартуке. — Джини снова залилась смехом.

— Придется нам их разрезать, — сказал Джулиус. — И трусы, и платье. Разрезать сзади, по всей длине, и рукава платья тоже. Тогда мы сможем положить их на нее и подоткнуть сбоку, чтобы казалось, что они надеты как полагается. Все равно ее никто не увидит, кроме нас. И гробовщика.

Джини молчала.

— И бога, — добавил Джулиус.

Джини отмахнулась. Она знала, что Джулиус шутит. Никто из них не верил в бога и не ходил в церковь.

— Ему неважно, как выглядят покойники, — сказала она.

— Даже если у них трусы на коленях?

— Это его волнует меньше всего. — Джини стащила трусы с матери. — Я тут подумала… А что, если вообще не устраивать ни похорон, ни заупокойной службы? Что, если мы ее оденем, завернем во что-нибудь и похороним во дворе?

Джулиус нахмурился:

— А так можно?

— Кто сказал, что нельзя? Земля же наша. И мать тоже наша. Около яблонь есть отличный участок, он вполне подходит. Чего ей самой хотелось бы, как ты думаешь? Лежать рядом со своими грядками или на кладбище, где полно покойников, которых она знать не знает? Или хуже того — чтобы ее сожгли и разбросали пепел? Я слышала по радио, что больше девяноста восьми процентов праха в этих урнах вообще не того покойника, которого кремировали. Это смесь пепла всех тел, которые сожгли в тот день. Его сгребают, насыпают в урны и раздают родным. Кто знает, чей прах мы будем развеивать.

Она подумала об отце. Его кремировали, а прах развеяли над полями, которые он так любил. По тому, как посмотрел на нее Джулиус, Джини поняла, что он думает о том же. Никто не собирался устраивать Фрэнку долгое прощание над открытым гробом. Джини только теперь догадалась, что, возможно, таким образом Дот пыталась изгладить из памяти детей то, что они увидели.

— Если бы мы даже хотели сделать все как полагается, абсолютно непонятно, чем за это платить, — добавила она.

— Ладно.

— Что? — переспросила Джини.

Она не ожидала, что брат согласится. Она даже не думала об участке под яблонями, пока не заговорила о нем.