Клэр Фуллер – Зыбкая почва (страница 47)

Она вышла на деревенскую лужайку и села на скамейку. По средам в вечернее время рыбу с картошкой не продавали, и Джини испытала облегчение: она вряд ли смогла бы вынести запах жареной еды, не имея возможности купить хоть немного. В квартире наверху света не было, и Джини подумала, догадался ли кто-нибудь — Бриджет или еще кто-то — сообщить Шелли Свифт, что случилось с Джулиусом. Она открыла банку фасоли, которую захватила из трейлера, достала ложку и начала украдкой есть, надеясь, что никто не пройдет мимо. Она выскребла жестянку до дна, но осталась такой же голодной. И все-таки решила дождаться полной темноты, а уж потом открыть суп консервным ножом. Грибной концентрат был таким густым, что напоминал желе, соленое и аппетитное. Она ела этот суп всю жизнь, но никогда он не казался ей таким вкусным. Сидя на скамейке, она ждала, когда из паба уйдут последние посетители. Время тянулось медленно, на улице похолодало, ей приходилось вставать и, обнимая себя за плечи, топать ногами. Когда деревня наконец затихла, она вернулась в женское отделение туалета, положила спальный мешок на пол под раковинами и в одежде забралась внутрь; подушкой послужили пальто и свитер, сложенные в пакет. Вокруг флуоресцентной лампы на потолке вились мелкие мошки и мотыльки, а высохшие трупики их предшественников болтались в волокнистых силках паутины.

Уже через час Джини так замерзла, что у нее зуб на зуб не попадал, и она никак не могла унять дрожь. Надев свитер и пальто, она забилась в угол, прислонившись спиной к стене. Снова вернулась тоска по Мод, и Джини согнулась пополам и застонала. Заснуть она больше не смогла.

Около пяти утра, на рассвете, она зашла в кабинку. Закрыв за собой дверь, увидела на ней грязь, пыль и мертвых насекомых. Джини умылась и почистила зубы, но все равно чувствовала себя неопрятной и опасалась, что от нее пахнет. Раковины были слишком малы, чтобы вымыть голову, к тому же у нее не было шампуня. Она сменила белье, сложила спальный мешок в большой пакет и снова спрятала его за туалетом.

Джини пожалела, что не сберегла банку супа на завтрак. По дороге к дому Шафран ее пустой желудок урчал от голода. Она надеялась, что водитель-волонтер не проедет мимо, и пыталась рассчитать время, чтобы успеть помахать ему до того, как он свернет на подъездную дорожку.

Водитель — типичный отставной военный, в галстуке, с отутюженными складками на рукавах рубашки — представился Алистером и больше не разговаривал. Она была рада его молчанию, но чувствовала, что он ждет благодарности за оказанную услугу, возвышающую его в собственных глазах. Но она не собиралась его благодарить. Ей вспомнились слова Джулиуса о том, что она слишком гордая и это не идет ей на пользу. Алистер не мог весь день оставаться в Оксфорде, и они договорились, что в полдень он заберет ее у выхода из больницы и отвезет домой.

Отделение интенсивной терапии уже казалось ей вполне привычным: тот же запах дезинфекции, те же тревожные сигналы приборов, другие посетители, которые кивают Джини, но в разговор вступать не хотят, как и она сама. Джулиус выглядел так же, хотя медбрат сказал, что ему уменьшили дозу препарата для сна и сегодня, возможно, его попробуют отключить от аппарата искусственной вентиляции легких.

— У нас есть ваш номер, так что мы позвоним, как только что-то станет известно, — сказал медбрат, и Джини промолчала.

Она не знала, чей номер у них записан, если он и правда у них есть. Она представила, как мобильник Джулиуса звонит в пластиковом пакете для улик в шкафчике полицейского участка. И как на его телефон приходит сообщение, что он умер.

Джини просидела рядом с Джулиусом около часа, пытаясь придумать, о чем бы с ним поговорить, а потом спросила медбрата, как пройти в столовую. От запаха еды — бекона, жареной картошки, тостов, кофе — у нее закружилась голова. Она нашла место в конце длинного, почти свободного стола, неподалеку от мужчины и женщины, которые сидели друг напротив друга и вяло ковырялись в своих тарелках. Минут через десять они ушли. Джини, не дожидаясь, пока кто-нибудь остановит ее или спросит, что она здесь делает, пересела на место мужчины. Пластиковый стул, с которого он только что встал, был все еще неприятно теплым.

Джини взяла его нож и вилку, убрала с тарелки скомканную салфетку и начала быстро жевать. Она съела все: половину глазуньи, картофельные оладьи, тушеную фасоль, почти целую сосиску. Допила еле теплый чай, поменяла подносы местами и съела то, что осталось от фруктового салата женщины — в основном потемневшие кусочки зеленого яблока. Крошечную порцию нетронутого сливочного масла и открытую миниатюрную баночку джема она положила в карман.

Джини собрала тарелки, поставила подносы друг на друга и отнесла на тележку для грязной посуды. Там она схватила с чужого подноса половинку тоста и черствый кусок круассана, завернула их в салфетку и тоже положила в карман. Ей хотелось бы взять что-то еще, люди столько всего не доели! Но сердце бешено колотилось, и она боялась, что кто-нибудь вот-вот остановит ее и спросит, чем она занимается. Она вышла, не глядя по сторонам.

Джини спросила Алистера, не подождет ли он в машине около общественного туалета, прежде чем высадить ее в конце переулка у фермы Роусонов, а заодно договорилась, что завтра утром он туда за ней и приедет. Она сделала вид, что ей надо в туалет, а сама просто забрала свои вещи. Если Алистер и заметил, что она вернулась в машину с двумя пакетами вместо одного, то никак это не прокомментировал.

За пять дней ее отсутствия огород пришел в запустение. Между грядками вымахали сорняки, так что она не видела ни ботвы моркови, ни листьев свеклы. По подпоркам для стручковой фасоли змеился вьюнок, пырей заглушал ростки шпината.

Она знала, что должна взять мотыгу и начать работать. Но вместо этого выдернула несколько морковок, собрала в парнике помидоры черри, села у могилы матери и съела их с половинкой тоста и кусочком круассана, которые вынесла из больничной столовой. Кубик масла размяк, и она слизнула его с бумаги, а джем из баночки выскребла пальцем. Но и этого ей было мало.

Джини снова задумалась о том, какой на самом деле была ее мать, если могла так долго поддерживать отношения с Роусоном. Ей о многом хотелось бы расспросить Дот. Каково ей было, когда она впервые оставила обручальное кольцо на подоконнике кладовки и отправилась на ферму? Тянуло ли ее к Роусону, пока она была замужем, как предполагала Бриджет? И как она могла позволить своим детям поверить, что Роусон — враг, убийца их отца, если любила этого человека? Дот сохранила светлую память о Фрэнке, заставила детей поверить, что их отец был безупречен во всем, и не выдала собственной тайны — но какой ценой!

Джини собиралась вечером поработать в огороде, а потом разбить окно и провести ночь в коттедже, но, заглянув в оконце кладовки, она поняла, что в доме, полном воспоминаний, ей будет еще неуютнее, чем в общественном туалете. Она пошла в старую маслобойню, соорудила тощий матрас из мешковины, картона и газет и залезла в спальный мешок, не сняв ни свитера, ни пальто. В голове крутились мысли о сообщении, которое по ее просьбе послал Дженкс, пока Джулиус был у Шелли Свифт. Что бы между ними ни происходило, Шелли Свифт не пришла к Джулиусу в больницу и не попыталась связаться с Джини. Она жалела, что не осмелилась в тот вечер постучаться к этой женщине. Может, та предложила бы ей подняться, угостила чаем, а Джулиус тем временем надевал бы ботинки. Она представила, как смотрит на деревню из ее грязных окон: лужайка, гастроном, магазин — благодаря новому ракурсу все выглядит иначе. Потом Джини представила, как рассказывает Шелли Свифт о том, что в Джулиуса стреляли. Та приходит в отчаяние, рвет на себе волосы, размазывает по лицу оранжевую помаду. Джини думала, что эта фантазия принесет ей жестокое удовольствие, но в полудреме она сочувствовала Шелли Свифт и, засыпая, обнимала ее, и они плакали вместе.

Среди ночи Джини проснулась от легкого, словно перышком, прикосновения к лицу — паука или какого-то ночного насекомого. Вскрикнув, она выскочила из спального мешка, лихорадочно отряхиваясь. Когда-то она слышала радиопередачу о насекомых, которые ползают по людям, пока те спят, или даже в них проникают. Утром она съела еще несколько морковок и столько редиски, что почувствовала жжение во рту, и пришлось бежать в уборную. В половине девятого Алистер ждал ее в конце переулка, его пиджак висел на крючке за его спиной. Джини не знала, что в машинах бывают такие крючки. Всю дорогу она проспала и проснулась со слюной на подбородке уже на больничной парковке.

Джулиус показался ей бледнее, чем раньше, щеки у него ввалились. Медбрат сказал Джини:

— У Джулиуса выдалась непростая ночь, но все неплохо. Лучшего в его состоянии и ожидать нельзя. Сегодня днем зайдет мистер Джонс, можете с ним поговорить.

Но Алистер не мог ждать так долго, а просить, чтобы ей дали другого водителя, она не хотела. Посидев у постели Джулиуса, Джини снова отправилась в столовую. На этот раз она доела чей-то багет с яйцом и майонезом и выскребла из баночки остатки йогурта. Судя по картинке на крышке, он был с вишневым вкусом.