Клэр Чемберс – Простые радости (страница 48)

А сейчас он перестарался, подумала Джин, чтобы сгладить “посвежевшую”, удел стареющих одиноких женщин, с незапамятных времен нелюбимых и, тем не менее, все еще трепыхающихся.

– У тебя изменилась прическа.

– А, я просто в кои-то веки воспользовалась феном.

– В общем, тебе идет.

– Может быть, я немного успокоилась, потому что матери получше.

– Это очень хорошая новость, – сказал Рой Дрейк, который регулярно и искренне интересовался ее здоровьем и даже послал ей корзину экзотических фруктов не по сезону из “Хэрродс”; но мать слишком плохо себя чувствовала и эту роскошь по достоинству оценить не смогла.

За прошлую неделю произошли некоторые улучшения. Прописанный от инфекции мочеполового тракта пенициллин, кажется, заодно очистил и омраченный разум. Мать впервые узнала и поприветствовала Джин. Разговор шел по рациональному и предсказуемому руслу. Галлюцинации последних недель позабылись. Как ни радовалась Джин такому развитию событий, она немного жалела, что материнские провалы в памяти не были избирательными. Из памяти стерлись не только карманники, королева Мария и барсуки, но и самоотверженные бдения у ее постели после дня работы, драгоценные часы, которые она могла бы провести с Говардом. Скоро, возможно, через считаные дни мать вернется домой, и для Джин закончится короткий глоток свободы, а любую отлучку придется выторговывать и планировать заранее.

Ситуация еще сильнее осложнялась тем, что изменился распорядок жизни Маргарет, и теперь в рабочие дни она жила с Говардом на Бердетт-роуд, а выходные проводила с матерью на Луна-стрит. Это решение приняли все стороны, сочтя его наиболее практичным и способствующим благополучию Маргарет. Она снова могла ходить в школу и из школы вместе с Лиззи, как и было до перемещения в Челси, и оставаться у Лиззи, пока Говард не вернется с Бедфорд-стрит.

Один раз Джин приехала на ужин к отцу и дочери в роли добровольной тетушки, но ей было очень не по себе от того, что она заняла за столом место Гретхен, и она больше так не делала. С Говардом она не могла обменяться даже взглядом, чтобы не выдать их обоих, и потом в тоскливом одиночестве отправилась в свой пустой дом.

Пока все обстояло таким образом, они с Говардом могли быть вместе только с вечера субботы до воскресного утра. Стоило им поздороваться— прильнув друг к другу в прихожей, как только закрывалась входная дверь, – и время, которое всю неделю еле плелось, начинало торопливо подталкивать их к очередному прощанию. Они никуда не ходили, они с восторгом погружались в домашнюю повседневность, не разлучаясь ни на минуту: принимали вместе ванну, готовили еду бок о бок у плиты, перестилали постель, курили последнюю за день сигарету в саду, глядя в ночное небо.

– Стоп, не двигайся, – как-то раз сказал Говард, когда они полусидели-полулежали на кушетке, голова Джин у него на коленях. – Послушай.

Пластинка закончилась, и услышать можно было только царапанье иглы по винилу.

– Что? – спросила Джин.

– Это счастье. Разве ты не слышишь?

Она не глядя нащупала его руку.

– Слышу, – сказала она шепотом, потому что счастье робко, и его легко спугнуть.

Он больше не говорил о Гретхен, ни с грустью, что было бы ужасно, ни с горечью, что было бы еще хуже. Конечно, это не означало, что он никогда о ней не думает. Десять лет брака так просто не сотрешь. Но он был не из тех мужчин, которые получают удовольствие, подогревая в женщине неуверенность.

Вслух он сожалел лишь о том, что не встретил Джин раньше и поэтому не мог любить ее дольше. В такие минуты и в послевкусии любовных утех, когда она ощущала полную победу над Гретхен, ей казалось, что, может быть, и ничего, если он до сих пор чуть-чуть любит жену. В своем торжестве она могла позволить себе великодушие.

32

“Усадьба”, ставшая домом для Китти Бентин с тех пор, как в 1947 году лечебница Святой Цецилии закрылась, была большим и довольно величественным зданием посреди лесистого участка размером в акр, расположенного в стороне от дороги между Кестоном и Локсботтомом. Джин почти десять лет проезжала на велосипеде по дороге на работу и обратно, мимо высокой ограды и подъездной дорожки, даже не взглянув на них. Могла ли подумать Бренда ван Линген, давая этот адрес в своем так задержавшемся ответе из Африки, насколько же близко это было к “краям” Джин. Сейчас, катя велосипед по гравийной дорожке между промокших лавров, она не без страха и волнения думала о том, как окажется лицом к лицу с последним членом четверки.

Она приехала точно в срок, как ей велела сестра и основная сиделка Китти, Элси, с которой они по телефону договорились о встрече. Джин дали понять, что Китти с нетерпением ожидает новых посетителей и расстроится, если ожидание затянется.

– А она может разговаривать, ей не трудно? – спросила Джин, чувствуя себя очень неловко от собственной неосведомленности.

Она видела фотографии “железных легких” в газетах, и ей казалось, что жить с ними – сплошное мучение, хуже смерти.

– Разговаривать? Боже, да еще как, – рассмеялась Элси.

– Можно принести что-нибудь в подарок? Цветы или еще что-нибудь?

– Цветы лучше не надо. От пыльцы у нее течет из носа, а когда не можешь его сам вытереть, радости мало.

В итоге Джин остановилась на банке крема для рук, вызволенной из ее ящика с сокровищами. Элси выбор одобрила. Китти была парализована от груди и ниже, но гордилась своими руками, и когда у нее случался редкий отпуск от “железных легких”, подпиливала ногти и покрывала их ярко-красным лаком. Ровно в четыре Джин позвонила в дверь, и ее встретила Элси. Она была ее лет, пухлая, с пушистыми светлыми волосами, в пушистых розовых тапочках, а у ее ног – или почти под ними – возбужденно лаял и описывал вокруг них плотные круги пушистый белый пудель. Помимо всеобщей пушистости внимание Джин привлекло большое распятие на противоположной стене – на деревянном кресте раскрашенный гипсовый Иисус с нарумяненными щеками и багрово-красными ранами. На стенах были изображения Христа и в лучшие времена: вот он в окружении пухлых голубоглазых детишек, а вот – ослепляет белизной своих одеяний согнувшегося Петра, Иакова и Иоанна.

– Спасибо, что пришли, – сказала Элси, помогая Джин снять мокрый плащ и капюшон, которые она повесила на диковинные резные рога у двери. – Китти поспала и очень бодрая.

Она провела Джин в просторное ярко освещенное помещение, где лежала “бодрая” Китти, заключенная по самую голову в “железное легкое” – чудовищное металлическое приспособление, как будто гроб, сделанный из старого автомобиля “моррис майнор”. Дрожь пробирала при виде ближнего, таким образом погребенного, и Джин понадобилось все ее самообладание, чтобы это скрыть. Сама же Китти казалась безмятежной, даже жизнерадостной.

У изголовья кто-то поставил стул на удобном для беседы расстоянии, а закрепленное сверху под углом зеркало, с которого свисали четки, позволяло видеть часть комнаты.

– Ну вот. А вот и твоя посетительница, – сказала Элси и удалилась, аккуратно переставляя ноги, чтобы не наступить на описывающего круги пуделя.

– Здравствуйте, – сказала Китти, повернула голову и приветливо улыбнулась.

Ее шея была охвачена резиновой манжетой, глаза казались очень большими за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе; волосы завиты и уложены по последней моде, на щеках румяна.

– Я так рада наконец-то с вами встретиться, – сказала Джин, пытаясь не обращать внимания на механический свист и вздохи воздушного насоса. – Другие девочки из Святой Цецилии о вас очень тепло отзывались. И все это время вы были у меня в некотором роде прямо под носом.

– Я рада это слышать. У меня такие хорошие воспоминания о Святой Цецилии.

– Правда? – сказала Джин, ошеломленная такой силой духа. – Все остальные ничего подобного не говорили, а ведь по сравнению с вами им не на что жаловаться.

– Мы все были более или менее обездвижены, но, наверное, я единственная не мучилась от боли, потому что была парализована, – объяснила Китти. – Так что в каком-то смысле мне было легче.

– А Гретхен вы помните?

– Она была славная девочка. Лучше всех в этой компании. Я не очень хорошо ее знала, потому что она лежала в дальнем конце палаты у окна, а я – в противоположном конце, ближе всех к двери. Но все ее любили, потому что она такая хорошенькая и ласковая. Ее закадычной подружкой была Марта. Между их кроватями было слишком большое расстояние, и они не могли держаться за руки, поэтому держались за два конца свернутого полотенца. Правда мило?

– Наверное, – ответила Джин. Эта неожиданная картина с нежной и чувствительной Мартой застала ее врасплох.

– Иногда монашки сажали Гретхен в инвалидное кресло и предлагали вывезти погулять, но она всегда говорила: “Не надо, просто отвезите меня на тот конец, я поболтаю с Китти”. Я ей этого не забыла.

– А к вам когда-нибудь приходили посетители-мужчины?

– Нет, мы не видели никаких мужчин, – слегка брезгливо ответила Китти. – Если не считать моего ангела. Ангелы же всегда мужского пола, да?

– Что вы имеете в виду? – спросила Джин, с некоторым содроганием вспомнив религиозные картины в прихожей. А слово “ангел”, как всегда, вызвало мысли о Маргарет.

– Один раз ночью мне было явление.

– В смысле какое-то видение?