Клэр Чемберс – Простые радости (страница 39)
В тумане непонимания забрезжил свет.
– Когда я узнала, что у меня будет ребенок, я поехала к ней в Чатем, она жила с родителями. Я думала об этом ребенке как о нашем с ней – он появился, пока мы вместе были в Святой Цецилии. Я думала, что уж она-то поймет. Но она мне не поверила. Решила, что я была с мужчиной, и я не смогла ее переубедить. Мы ужасно поссорились. Я сказала, что когда-нибудь докажу свою невиновность, и ей придется на коленях просить у меня прощения. Тогда она велела мне убираться и хлопнула дверью, и от нее не было ни одной весточки до этого лета – пока вы не пришли к ней и не сказали, что верите моим словам.
– То есть все это было для нее? – спросила Джин.
– Я увидела ту заметку в вашей газете, и меня как будто окликнули. Я решила, если вы сможете доказать, что я говорю правду, моя фотография может попасть в газету, и Марта увидит и пожалеет о том, что мне наговорила.
– Ясно.
– Мне даже в голову не приходило, что мы снова встретимся. Я думала, она забыла про меня и нашла себе другую. Я просто хотела, чтобы она узнала правду. Вот и все.
– И она это сделала?
– Что?
– Упала на колени к вашим ногам и попросила прощения?
Гретхен смущенно рассмеялась.
– Ну не совсем. Марта не из тех, кто встает на колени.
Даже не сомневаюсь, подумала Джин.
– Но она мне верит, а это главное.
– И вы думаете, что будете здесь счастливы? А Маргарет?
Джин окинула комнату пренебрежительным взглядом. Как ни пыталась Гретхен сделать квартиру уютнее, убожество бросалось в глаза.
– Я знаю, что тут тесновато и беспорядок, это все потому, что Марта так много работает. Но я смогу ей помочь сделать тут хорошо. А если я буду счастлива, то и Маргарет тоже будет. Я ей объясню. Они с ее подружкой Лиззи неразлучны. Я ей объясню, что у нас с Мартой так же – она моя лучшая подруга, и нам нужно быть вместе. Она поймет.
– По-вашему, все так просто.
– Это и есть просто – почему это не может быть просто? Я люблю Марту, и я люблю Маргарет, и Говарда я тоже люблю, и даже вас, Джин. Особенно вас, потому что вы вернули мне Марту.
Джин выслушала это признание с каменным лицом.
– Я вам поверила, я защищала вас от людей, которые считали вас лгуньей или фантазеркой. А вы все это время меня обманывали.
– Нет! – Голос Гретхен протестующе зазвенел. – Все, что я рассказала вам о рождении Маргарет, – правда. Об этом я никогда не лгала.
– Вы играли в другую игру. И вы не были откровенны. Откуда мне знать, чему верить?
– Неужели вы не можете за меня порадоваться?
– Меня больше беспокоит благополучие Маргарет.
Кажется, она зашла слишком далеко, не имея на это права.
Гретхен растерянно моргнула, это больно ее задело.
– Я всегда ставила благополучие Маргарет превыше всего, – сказала она хрипло от сдерживаемых слез. – Вы не можете обвинять меня…
– Простите, – сказала Джин. – Я зря это сказала.
До нее только сейчас начало доходить, что под угрозой и ее собственные отношения с Маргарет – они зависят от доброй воли Гретхен, и все может измениться в любой момент. Мысль о том, что ее вытеснят, что Марта заменит ее на посту добровольной тетушки, была невыносима. Но Гретхен не была настроена мстить и, кажется, жаждала только одобрения. Она взяла руку Джин в свои и сжала ее.
– Мы по-прежнему друзья, ведь так?
Джин кивнула.
– И вы позаботитесь о Говарде, правда? Он так вами восхищается.
– Вряд ли у меня будут причины с ним видеться, раз вы там больше не живете, – сказала Джин, отчасти чтобы проверить свои подозрения, что Гретхен намеренно их сводила с целью облегчить себе бегство.
– Но это необходимо! У него так мало друзей! Вы передадите ему мою записку?
– Я считаю, что вы должны поговорить с ним сами. О том, как быть с Маргарет. Я не могу этого за вас сделать.
– Но в прошлый раз это было так мучительно. Я этого не вынесу.
– Но это необходимо. Можно, я дам ему ваш адрес?
– Да, наверное. Передайте ему мою… любовь… или что сочтете нужным.
В замке заскрежетал ключ – Марта вернулась откуда-то, где пережидала эту беседу; Гретхен немедленно поднялась, и Джин почувствовала, что аудиенция окончена.
Две женщины встали на пороге плечом к плечу, чтобы помахать ей вслед, а может, подумала Джин, чтобы преградить вход, если она вздумает вернуться. Сомнения оставили ее: Гретхен утратила все права на Говарда из-за собственного безрассудства и подстроила его дружбу с Джин в своих собственных эгоистических целях. Так что здесь муки совести излишни.
Если в своем одиночестве он потянется к ней, она будет готова.
25
Джин очень долго мучилась над этой короткой запиской, а потом порвала ее и начала заново. Надо по-другому, а то может показаться, что она слишком навязчивая и эмоциональная, слишком спешит занять место Гретхен.
Не получив ответа, она удивилась и огорчилась – Говард мог хотя бы оценить ее усилия. Дни проходили один за другим, и она начала сомневаться, правильно ли она все это время истолковывала его чувства к ней. Но между ними существует связь, тут не могло быть ошибки. Это было ясно и за несколько недель до бегства Гретхен, когда он передавал ей изумрудную брошь и они поняли друг друга без слов. Не может же эта связь исчезнуть теперь, когда его не сковывают клятвы, так безжалостно нарушенные.
Каждый вечер перед сном она вынимала брошь из бархатного мешочка и любовалась аккуратной, с любовью выполненной работой. Потом закрывала глаза и проигрывала в голове все еще живые воспоминания о том дне у тети Эди, когда их любовь была невысказанной, настоящей и совершенной. Может быть, он позвонит завтра, думала она, как всякая влюбленная девчонка, но завтра наступало и не приносило ничего.
– Что с тобой такое? Уж не заболеваешь ли ты? – сказала мать, глядя, как Джин за ужином бесцельно ковыряет вилкой жареное сердце ягненка с пюре из брюквы.
– Я не знаю, – ответила она и отложила вилку, так ничего и не попробовав.
Самый непривередливый и непритязательный едок, сегодня она не могла без отвращения смотреть на сердце ягненка, с клапанами и камерами, все еще видимыми во всех анатомических подробностях. Горло вздулось – так она старалась подавить рвотные позывы.
– Пожалуй, съем просто хлеба с маргарином.
Она встала, рванула дверцу холодильника и с облегчением почувствовала на своих горячих щеках порыв холодного кисловатого воздуха.
– Возможно, у тебя начинаются изменения, – задумчиво произнесла мать. – У некоторых женщин они тяжело проходят.
– Мне еще и сорока нет, – сказала Джин холодильнику сквозь сжатые зубы. – Конечно, дело не в этом.
– Ты сама на себя непохожа с Лаймингтона.
Джин гордилась своим умением скрывать непокорные эмоции, и материнская проницательность порой заставала ее врасплох. Выходит, не настолько она непроницаема, как ей хотелось бы верить.
– Я, видимо, немного расклеилась, – признала она, размазывая маргарин по горбушке белого хлеба. – И погода не способствует.
– Ты в последнее время редко видишься с этими своими друзьями. Евреями.
– Они не евреи. Я тебе говорила, что он ювелир. А Гретхен католичка, кажется. Бывшая.