Клэр Чемберс – Простые радости (страница 28)

– Не только!

– Если я и преувеличиваю, то чуть-чуть. В любом случае не как жена.

– Некоторые мужчины считают, что это дает им право на измену.

– Без сомнения. Но на мой взгляд, это нечестно.

– Кто вообще знает, как устроены другие жены? Или мужья, если уж на то пошло. Ваше… соглашение, может быть, не такое уж исключительное.

– Джин, вы очень мудры, но я искренне надеюсь, что тут вы ошибаетесь.

– Почему?

– Узнав вначале, что такое настоящий брак – если вы допускаете, что он бывает, – я могу сказать только одно: было бы чрезвычайно жалко, если бы многим людям пришлось довольствоваться его бледным подобием.

– Некоторым из нас приходится довольствоваться и гораздо меньшим, – возразила Джин с некоторой горячностью. Она уже сама не знала, соглашается она с ним или наоборот. – Теплые отношения, привязанность, семейная жизнь – это так легко со счетов не сбросишь.

Она чувствовала, что у нее дрожит голос. Говорить в кои-то веки откровенно было и облегчением, и мукой.

– Не поспоришь. К слову, я не считаю Гретхен виноватой. Виноват я сам. Я часто думаю, что ей было бы лучше дождаться человека, которого она смогла бы полюбить по-настоящему. Но я оказался под рукой, так сказать, в тот самый момент, когда нужно было довольно срочно обеспечить Маргарет отца и приличное воспитание. По крайней мере, так считала ее мать.

– Вы ведь не хотите сказать, что Гретхен вышла замуж не по своей воле? – запротестовала Джин. – Кто видел вас вместе, ни за что так не подумает.

– Нет-нет, никакого принуждения. Она приняла меня с благодарностью, но сейчас я думаю, что оказал ей плохую услугу, сделав предложение, когда она была в таком уязвимом положении, а ее мать умирала. Едва ли это был свободный выбор.

– Вы так говорите, как будто повезло только вам. Потому что она молодая и красивая. Но ведь и ей с вами повезло. Добрые, достойные мужчины – это редкость.

Он, конечно, не просто добрый и достойный, подумала она, – от этих слов сердце не замирает. Он лучше всех мужчин, а Гретхен – счастливейшая из женщин. Но этого произносить нельзя.

– Разве?

– Знаю по своему опыту.

Она могла припомнить только троих – Роя Дрейка, мужа Дорри Кеннета и самого Говарда. Даже ее собственный отец в конечном счете не дотянул. Она в смятении почувствовала, что у нее защипало в глазах, отвернулась и уставилась в окно на живые изгороди, пока не взяла себя в руки. Слезы подступили не из-за грусти, а от эмоционального напряжения – оно всегда возникало при попытках обсудить ее внутреннюю жизнь.

– Мне очень печально это слышать, Джин, – сказал Говард. – Я уверен, что вы заслуживаете гораздо большего.

– Ну, не знаю. Наверное, я получила ровно то, что заслужила. Кажется, меня привлекают именно те мужчины, которые не годятся в мужья. По крайней мере мне. – Она принужденно рассмеялась.

– Надеюсь, я вас не расстроил, – сказал он. – Мне показалось, что я могу с вами свободно разговаривать. Не знаю почему.

– Можете. Я рада, что так получилось.

– Наверное, это потому, что от вас не ждешь осуждения.

Джин никогда так о себе не думала; наоборот, она иногда ловила себя на высокомерном неодобрении, и ей было стыдно. Говард не сомневался в ее доброте, и ей еще больше захотелось оправдать его доверие и быть терпимым человеком широких взглядов, какой он ее считает. Я его люблю, с изумлением подумала она. Я никогда не собиралась, но теперь я его люблю. Она испытала облегчение от того, что призналась себе в этом и приняла как данность, которую нельзя отринуть или изменить, это было как сбросить цепи.

– Вот спасибо. Как приятно, что вы это сказали, – произнесла она, и голос ее не дрогнул.

Казалось, невозможно было не заметить это превращение, но он лишь коротко улыбнулся и стал смотреть на дорогу, как и положено здравомыслящему мужчине.

Пригороды остались позади, и теперь они ехали по сельскому Кенту – вытоптанные дорожки и живые изгороди, переплетенные с жимолостью и ежевикой, кишащие бабочками. В Шорхэме речка бежала прямо через деревню. Орава ребятишек с голыми ногами бродила в воде с банками и сетями; они, как по команде, обернулись и, когда машина ехала по мосту, смотрели ей вслед с привычной враждебностью туземцев.

Дом стоял на краю деревни посреди обширного запущенного сада, состоящего из некошеной лужайки, фруктовых деревьев и клумб, беспорядочно заросших полевыми цветами. За деревьями в траве был выстрижен самодельный деревенский теннисный корт. Тетя Эди полулежала на деревянном шезлонге, укутанная, невзирая на марево, стоявшее в воздухе от нестерпимого зноя, в шали. Она пила сидр из бутылки и читала роман Дэшила Хэммета. Было трудно понять, как она выглядит на самом деле, потому что лица ее было почти не видно: кроме желтого козырька от солнца, на ней были современные кошачьи темные очки поверх обычных, а на носу красовался большой кусок пластыря. У ее ног лежал престарелый спаниель, который при виде посетителей встряхнулся, старательно гавкнул несколько раз в их сторону и вновь обмяк рядом с хозяйкой.

– Привет, тетя, – сказал Говард и наклонился поцеловать ее в напудренную щеку. – Это Джин. – Этим объяснение, почему Джин заменила его жену и дочь, ограничилось, а тете Эди, похоже, другого было и не нужно.

– Полагаю, вы хотите пить. Возьмите себе сидра – ты знаешь, где он, – сказала она, махнув рукой в сторону открытой задней двери.

Пока Говард ходил за напитками, Джин расстелила на кочковатой траве шерстяное одеяло и села по-турецки, ожидая допроса, но ее хозяйка была безмятежно нелюбопытна. Джин была рада, что Гретхен дала ей шляпу, потому что там, где они сидели, совсем не было тени, а от деревьев с их нижними ветками почти до земли не было никакого толка. А еще шляпа могла служить прикрытием, если ее недавний всплеск чувств был написан у нее на лице.

– Мне нравится ваш наряд, – отложив книгу, сказала тетя Эди и вгляделась в Джин поверх двух пар очков. – Очень практично. Я никогда не носила брюки. Как вы думаете, сейчас слишком поздно начинать?

– Вовсе нет, – ответила Джин. – В брюках вы будете выглядеть очень элегантно.

– Надо полагать, в них удобно ездить на велосипеде.

– Неужели ты опять носишься по деревне на велосипеде? – сказал Говард, вернувшийся с двумя бутылками сидра и заставший конец этого обмена репликами. – Я думал, после аварии ты от него избавишься.

Рука тети Эди рассеянно коснулась заклеенного носа.

– Признаться, я действительно немного напугалась. Но решила, что не смогу совсем без него обходиться. На нем так удобно ездить, например, в библиотеку.

– Тетя Эди столкнулась с водопойным корытом, – объяснил Говард. – Очевидно, по вине корыта.

Она шлепнула его Дэшилом Хэмметом, и он рассмеялся.

– Вот бы моя мать была такая же бесстрашная, как вы, – сказала Джин.

Она сделала длинный глоток из бутылки и задохнулась, потому что напиток обжег ей горло. Он был крепкий и огненный – совсем не такой, как сидр, который она пила раньше.

– Боюсь, моя тетя – единственная в своем роде, – сказал Говард. – Сравнения напрасны.

– А где же восхитительные создания? – спросила Эди, наконец отметив изменения в составе гостей.

– Маргарет с утра прихворнула, и Гретхен осталась с ней. Обе шлют тебе свою любовь.

– У меня есть кое-что для них. Напомни мне перед отъездом. Я произвожу чистку.

– О боже, – сказал Говард, на которого в прошлом явно изливалась подобная щедрость.

– Что ж, в один прекрасный день тебе придется с этим разбираться, – сказала его тетя. – Я всего лишь пытаюсь заранее отобрать все лишнее.

– Ты, несомненно, всех нас переживешь.

– Нет, – ответила она коротко. – Неужели ты считаешь, что я собираюсь превратиться в древнюю каргу со щетинистым подбородком? Ошибаешься. У меня в спальне есть заряженный пистолет. Где именно – не скажу, чтобы ты не пытался его у меня забрать. Но когда придет время, я им воспользуюсь.

– Ты наверняка промахнешься и подстрелишь разносчика газет или еще кого-нибудь, – мягко сказал Говард.

Джин очень нравился этот диалог. Невозможно было себе представить такой разговор у них дома. Мать при любом упоминании о смерти сжималась от яростного суеверия, как будто произнести слово “смерть” даже шепотом равносильно приглашению. Она сделала еще один робкий глоток, и ее передернуло.

– Это прошлогодний сидр? – спросил Говард, заметив мучения Джин. – Помнится, он был не такой крепкий.

Тетя Эди взяла у него бутылку и закатила глаза.

– Ты принес яблочное бренди, дурачок ты этакий. Вы оба окосеете.

Джин улеглась на одеяло и захихикала. У нее кружилась голова.

Им понадобилось два часа на то, чтобы очистить яблони от яблок, кроме тех, до которых было совсем не достать – их соберет тетя Эди, когда они упадут. У нее ничего не пропадало: самые лучшие, безупречные экземпляры оборачивали газетой, упаковывали в ящики и хранили в холодном каменном сарае до зимы. Те, что чуть похуже, раздавали друзьям, обменивали у соседей на картофель и бобы, жертвовали деревенской школе, превращали в начинку для пирога или немедленно съедали. Падалицу и подгнившие яблоки отправляли на ферму под пресс.

Лазанье по деревьям было для Джин новым и увлекательным занятием. У них с Дорри не было ни родных братьев, ни двоюродных, и некому было научить их буйным играм на воздухе. Детство они провели в квартире на втором этаже в Джипси-Хилле; а когда переехали в дом с садом в Хейсе, Джин была уже взрослая. Деревья тети Эди были в самый раз для начинающих, с каркасом доступных веток, которые расходились от ствола, как перекладины, и служили ступеньками и поручнями.