Клэр Чемберс – Простые радости (страница 25)

В детстве отец сводил ее на точно такой же концерт. Тогда ей не очень понравилась музыка – как, по правде говоря, и сейчас. Но это был ценный и редкий опыт – особенный день в городе с отцом. Ей казалось, что фортепианный концерт станет чем-то вроде торжественного открытия череды выходов с Маргарет и вызовет интерес к занятиям музыкой, но она чувствовала, что девочке скучно. Программа была длинная, церковные скамьи жесткие. Другие слушатели были в основном даже старше Джин – вероятно, постоянные посетители, – а детей не было вовсе. Ей, наверное, хочется вернуться домой и играть с кроликом, подумала Джин.

Может, для нее это вовсе не награда, а тяжкая повинность – страдать, чтобы мама была довольна. И все же, когда Джин появилась в середине дня в сидкапском доме, чтобы забрать Маргарет, девочка была одета в свой лучший наряд и пребывала в состоянии радостного ожидания.

Гретхен и сама казалась возбужденной, и Джин почувствовала мгновенный укол вины; мать не взяли в их приключение.

Когда они уходили, Маргарет спросила неожиданно серьезным голосом:

– Ты сможешь без меня, мамочка?

– Постараюсь изо всех сил, – рассмеялась Гретхен и поцеловала дочь в сияющую щеку.

– Если тебе будет одиноко, всегда есть Джемайма.

– Спасибо, буду иметь в виду.

После Моцарта был небольшой перерыв перед Рахманиновым, и пианистка ушла из трансепта, наверное, чтобы сосредоточиться или попить воды. Воздух был сухой и пыльный; в лучах света из высоких окон сверкали пылинки и застревали в горле.

– Уже закончилось, – шепнула Маргарет поверх аплодисментов, и в ее голосе, казалось, было больше надежды, чем сожаления.

Джин встала, жестом позвала Маргарет за собой, и они украдкой выбрались из своего ряда вниз по проходу и выскользнули через тяжелую западную дверь на слепящее солнце, во внезапный гомон улицы.

– Мне вполне хватило, а тебе? – сказала Джин, когда они отошли на безопасное расстояние от церковной территории.

Раньше она никогда не уходила с середины концерта или другого представления, и у нее почти кружилась голова от собственной дерзости. Даже если ты не получаешь удовольствия, уходить – это все равно расточительство, а следовательно, ты грешишь против бережливости – единственной религии, которую исповедовала Джин.

Маргарет кивнула.

– Мне понравилась последняя мелодия, но она была слишком длинная.

– А ведь в один прекрасный день и ты сможешь так играть.

Маргарет потрясла головой и скроила гримасу ужаса и протеста.

– Эта женщина когда-то была точно как ты – разучивала гаммы, занималась; она не с рождения так играет.

– Я не люблю играть перед людьми. Если кто-нибудь слушает, я начинаю ошибаться. Я люблю петь. Не нужно брать ноты, они уже внутри тебя.

В ней был неиссякаемый источник таких реплик – очаровательных и неожиданных, наивных и глубоких одновременно. Казалось, что вопросы пузырятся в ней и выпрыгивают наружу от любого толчка – или без него. “Как ты думаешь, Джемайма меня любит? В смысле, кролики могут на самом деле любить людей, как ты думаешь?” “Когда ты смотришь на небо, ты видишь те же цвета, что и я, или нет?” “Если ты родила одного ребенка, значит, ты точно сможешь родить еще одного?” Джин не очень понимала, как отвечать на последний вопрос, не вдаваясь в запутанные детали человеческой репродуктивности, находящиеся далеко за пределами ее полномочий добровольной тетушки. Принимая во внимание необычное происхождение самой Маргарет, было безопаснее сказать: “Не всегда. Дети не всегда появляются, когда ты этого хочешь”. Они шли по Стрэнду, ища, чем бы подкрепиться. Маргарет несла сумочку на ремне – детскую версию сумки Гретхен – и болтала ею на уровне лодыжек. Время от времени она попадала Джин по ноге.

– Какая прелестная сумочка, – сказала Джин, отступая в сторону, чтобы избежать очередного удара. – Что ты в ней носишь?

Маргарет перекинула сумку через плечо, как почтальон, и открыла, чтобы предъявить содержимое.

– Носовой платок, кошелек, ириски, блокнот, карандаш.

– А для чего блокнот?

– Чтобы когда голос ангела скажет слово, которого я не знаю, я его записала, а потом посмотрела.

– А… – сказала Джин. – Она не собиралась спрашивать про голоса. Гретхен сказала, что лучше не акцентировать на этом внимание, но тема возникла сама собой. – А что от них слышно в последнее время? – Спросила так, как будто речь шла о друзьях по переписке или дальних родственниках.

– Они немного притихли с тех пор, как у меня появилась Джемайма.

Может, все дело правда было в одиночестве. Может, Джемайма действительно стала “лекарством”.

Маргарет достала блокнот на спирали и пролистала до последней записи.

– Администратор, должностное злоупотребление, позолотная бронза, – зачитала она, слегка спотыкаясь.

– Господи боже. Я и сама не все эти слова понимаю, – сказала Джин и в очередной раз подивилась невозмутимости Гретхен перед лицом этих загадочных явлений. Дай ей волю, она бы не успокоилась, пока не разложила бы этих “ангелов” под микроскопом.

– Если так пойдет дальше, у тебя будет превосходный словарный запас.

– Моя учительница миссис Гарпитт сказала, что я читаю, как тринадцатилетняя, – сообщила Маргарет.

Джин видела, что ей отчаянно хочется с кем-нибудь поделиться этой похвалой, и в то же время неловко – как бы не подумали, что она хвастается.

– Это как минимум, я считаю, – сказала Джин. – Давай выпьем чаю в “Симпсонс”? Ужасно пить хочется после всех этих ирисок.

Наградой ей стала широкая улыбка.

Официант проводил их наверх в зал для дам и посадил за столик в дальнем конце просторной комнаты с высокими потолками, на некотором расстоянии от других посетителей. Джин заподозрила, что их убрали с глаз долой, и была довольна, когда Маргарет показала на группу элегантно одетых женщин у окна и сказала так, что он услышал: “А в прошлый раз мы сидели там”.

Джин уже несколько лет не бывала в шикарных местах и еле скрыла удивление, увидев цены – 5 шиллингов за кусочек штруделя!

Она заказала чайник чая со сконами и джемом, а Маргарет выбрала мильфей с клубникой на передвижном столике с десертами и стакан молока.

Клубника напомнила ей о матери. Интересно, как она там, в зале собраний. Желудок сжался от тревоги и предчувствия упреков, которыми может завершиться неудачный день. Скон оказался теплым, крошился и отдавал розовой водой. К нему подали клубничный джем и сливки, взбитые почти до состояния масла. Я бы легко могла сделать такие дома, подумала Джин, но никогда не делаю. Летом она всегда предпочитала сад кухне. Маргарет расправлялась со своим пирожным, поглощая его сверху вниз слой за слоем.

– Можешь просто проткнуть его вилкой, – предложила Джин, глядя на ее мучения.

– Но тогда все нутро выдавится, – сказала Маргарет. – А вообще очень вкусно. – Она одобрительно закатила глаза.

Она умудрилась перемазать сливками все пальцы, а на щеке красовалось пятно глазури. Джин с восторгом наблюдала за ее детским удовольствием от всего; этот промежуток между зарождением сознания и сосредоточенностью на себе был так короток. Сейчас Маргарет десять лет; осталось в лучшем случае еще года два.

– А потом что будем делать? – спросила Джин и долила себе чаю. Художественная галерея – это, скорее всего, перебор. Слишком много культуры.

Маргарет засмущалась.

– Сказать, чего я больше всего хочу?

– Да, пожалуйста!

– Я бы хотела зайти к папе в магазин, вот он удивится.

– О! – Этого Джин совсем не ожидала, и у нее не было наготове никакой отговорки, поэтому она сказала: – Ну ладно. Если хочешь. Но если он будет занят с покупателями, мы не будем путаться под ногами.

Когда принесли счет, Маргарет извлекла из сумочки расшитый бисером кошелек и попыталась вручить Джин шиллинг.

– Мама дала мне денег, чтобы я могла платить, – сказала она.

– Нет уж, – со смехом возразила Джин. – Мы так не будем. Я угощаю.

Маргарет согласилась, как всегда с ней соглашалась, и закинула монетку обратно в кошелек.

До Бедфорд-стрит было рукой подать, и едва завидев бутылочно-зеленый фасад магазина и золотые буквы вывески, Джин почувствовала, как у нее поднимается настроение. На тротуаре рядом со входом стояла детская коляска фирмы “Сильвер кросс”; младенец в голубом вязаном комбинезоне энергично пинал свои одеяла и жевал кулачок. Одна щека была огненно-красная от режущихся зубов. Джин и Маргарет остановились и ворковали с этим младенцем, пока из соседнего магазина не вышла его мать и не укатила его.

Говард у кассы беседовал с покупателем и не заметил гостей, которые пялились в окно. Даже когда они открыли дверь, звякнув колокольчиком, прошла секунда-другая, прежде чем он узнал собственную дочь, и тогда на его лице расцвела удивленная и радостная улыбка.

– Не знаю, что ей понравится, – говорил покупатель, беспомощно вглядываясь в цепочки и браслеты, разложенные на бархатных лотках в застекленной витрине. – По мне, так они все одинаковые.

– Может быть, эта дама вам что-нибудь посоветует, – сказал Говард и показал на Джин. – С женской точки зрения.

Мужчина лет, наверное, под тридцать, коротко по-военному стриженный, взглянул на нее с беспомощной благодарностью.

– Но предупреждаю, ей нравятся очень дорогие вещи, – добавил Говард.

– Вовсе нет, – успокоила Джин покупателя, вид у которого стал совсем растерянный. – Я почти не разбираюсь в украшениях. Но могу сказать, какое, по-моему, самое красивое.