Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 28)

И взмахом художника перерезает ей вену.

На запястье выступают красные пятна, но кровь не идет. Точно красные. Красные, как чернота, когда солнце не в настроении. Диего откладывает скальпель. Ее глазницы даже не дрогнули. В нем происходит какая-то перемена. Он поднимает ее правую кисть. И начинает снова. Один порез, другой.

Она мертва.

Что изменилось, Диего?

Ты была обречена, Фрида.

Он поднялся.

Великий художник, застывший, словно по стойке смирно.

Цвет всех цветов

Диего, Diego, начальная буква твоего имени D – это дверь в дом, защищающий меня.

С помощью буквы I я дышу, она, словно дымоход, служит для тяги.

Твое пузо, как у беременной женщины, походит на букву G, она обволакивает мою худобу.

Я тону в твоей О, ужасной, непомерной О, – в бесконечном мире человека высшего порядка, Dios[144], Диего, твоя О, я купаюсь в ней, чтобы зарубцевались все мои шрамы, чтобы они сделались белыми, более заметными, чтобы показать их тебе и чтобы ты пожалел меня, чтобы О превратилась в третий глаз, глаз людоеда, который видит меня насквозь, читает мои мысли.

А буква Е – лестница, по которой я поднимаюсь: один, два, три, я прыгаю и не падаю.

Я лечу, DIEGO.

Все время пытаясь спрятаться в тебе, я упустила из виду, что ты – это гроза. Что от тебя-то мне и следовало прятаться.

Но кто захочет жить, укрываясь от гроз?

Фрида попросила Диего погасить свет и закрыть дверь. Она посмотрела на пальцы, унизанные кольцами.

И на пустоту, где должна быть ее ампутированная правая нога.

Открыв свой личный дневник, она написала: «Надеюсь, что уход будет радостным, надеюсь, что я не вернусь. Фрида». Со спокойной душой Фрида закрыла глаза.

И вот она поднимается с кровати, уверенно стоит на двух ногах, в ней сила девчонки, сила, что была до Аварии, волосы распущены, они длинные, еще черные, она молодая, как весна, распахивает окно, вдыхает свежий воздух, из окна красивый вид, о каком каждый мечтает, на высоте Хэмпшир-хауса хорошо, она смотрит на линию неба, линии солнца, но ведь у солнца нет линий – верно? Она берет за руку Дороти Хейл; вдвоем они делают глубокий вдох и ныряют вниз, смеясь, как дети, что прыгают через лужу.

Серый прах

Диего прекрасно помнит каждую секунду того праздника. Прошлый год, апрель. Первая выставка Фриды Кало в Мексике. На ее родине, в ее Мексике. Первая и последняя. Идея была их подруги Лолы Альварес Браво[145], провести выставку она предложила в принадлежавшей ей Галерее современного искусства, расположенной в оживленном квартале Сона Роса. Прошло тринадцать лет, как они, Диего и Фрида, снова заключили брак, и двадцать четыре года со дня первой свадьбы. Его Фрида, теперь она не встает с кровати, она заблудилась в воспоминаниях, ушедших навсегда. Четырнадцать операционных вмешательств за последние четырнадцать лет, месяцы, проведенные в больничной палате, крики боли, мучительно сжимающие ее плоть корсеты, наркотические средства, алкоголь, отсечение раз и навсегда ноги, которого нельзя уже было избежать.

Лишиться ноги – для нее это было равнозначно концу собственного театра. Окончанию спектакля. Фрида сходила с ума. Она говорила Диего: «Ни в коем случае не смей хоронить меня, хочу, чтобы ты сжег это проклятое тело, я не потерплю ни одной секунды своей загробной жизни, проведенной в горизонтальном положении!»

Диего, постоянно видя мучения жены, иногда с отчаянием думал: если он действительно ее любит, то должен убить Фриду, освободить.

Освободить их обоих.

И Лола сказала Диего: «Удостаивать чести нужно людей при жизни – согласен? А не когда они уже умерли».

И Лоле пришла в голову изумительная мысль. В эту секунду Диего спрашивает себя, а почему идею предложил не он, почему сам до этого не додумался, не организовал в Мехико выставку Фриды Кало. Среди дней, окутанных только серостью, Фрида вновь отыскала кусочек радости. Она сама подготовила все приглашения. Никого не забыла. Начиная с продавца цветов в Койоакане и заканчивая самым влиятельным другом из Америки, всех, кого она повстречала на родине или на другом континенте, позвали; на разрисованных открытках она написала всем одни и те же слова. Словно ребенок, у которого душа нараспашку, желающий пригласить друзей на празднование дня рождения и разбить вместе с ними пиньяту.

Слухи о выставке тут же разнеслись, Лоле звонили журналисты не только со всей Мексики, но еще из Штатов и Европы. В день вернисажа с самого обеда сотни людей собрались вокруг художественной галереи, ожидая, когда распахнутся двери. Это было так характерно для нее, нечто никому не подвластное.

Но вердикт врачей был категоричен: состояние Фриды критическое. Ей строго-настрого запретили вставать с постели.

Диего помнит, с какой наглой улыбкой и вновь искрящимся взглядом незатухаемого пламени – он узнал восемнадцатилетнюю девчонку Фриду – она сказала ему: «Вот что мы сделаем, mi amor…»

Диего помнит толпу, собравшуюся на улице Амберес, ожидающую последнего вздоха королевы, эта толпа пришла, чтобы всю ночь горланить и пить у картин мексиканской Нефертити, все ждали с нетерпением, как вдруг в толпе появился кортеж машин, человек десять принялись осторожно доставать из грузовичка огромную кровать с балдахином, увешанную лентами, зеркалами и Иудами, а на кровати неподвижно лежала роскошно одетая pintora Фрида Кало.

Маленькая нестареющая Фрида, кожа да кости; чтобы скрыть измученное лицо, она тщательно накрасилась, покрыла кожу вынужденной разноцветной маской, маленькая Фрида, выпившая этой ночью много текилы, чтобы прилив боли стал медленно сходить на нет; посетители трогали ее кровать, юбку, браслеты на руках, словно тянулись к святой с чудодейственными силами, словно крали незримый кусочек, – Диего помнит.

Его колдунья Фрида, чтобы усидеть на вершине успеха, она собрала последние капли энергии, взволнованная, полная восторга и радости, словно niña, что впервые слышит искренние комплименты от взрослых, Фрида, требующая больше шума, сквернословия, звуков гитар, больше людей, еще сигаретку, еще стакан, еще стакан! Целующая каждую щеку, каждые губы – надо оставить последние следы помады на нежностях жизни.

Goodbye cocktail перед тем, как броситься с шестнадцатого этажа.

От всего сердца, наполненного любовью, и с дружеским теплом приглашаю вас на свою скромную выставку. В восемь часов вечера – надеюсь, часы у вас есть, – буду ждать вас в галерее той самой Лолы Альварес Браво. Она находится на улице Амберес в доме 12, вход со стороны улицы – чтобы, не дай бог, не заблудиться, ведь это все, что я хотела вам сказать. Единственное, что мне от вас нужно, – искреннее мнение. Вы человек высокой культуры, ваши знания высшей пробы. Эти картины я создала собственными руками, они висят на стенах и ждут не дождутся, когда придут собратья и начнут ими любоваться. Вот и все, мой дорогой cuate[146], с дружеским теплом благодарю вас от всего сердца.

Диего помнит о своей принцессе Фриде, впервые проплывающей среди картин, среди всех картин, словно среди причудливых и ошеломляющих бликов. Особенно Диего помнит одну работу, написанную в сороковых годах, – «Сломанную колонну». Ужасное, очень откровенное зрелище. Фрида в эротическом беспорядке распущенных волос, голая по пояс, бесстыдно показывает идеальную грудь. Но туловище ее, поддерживаемое корсетом и усеянное гвоздями, разделено надвое, будто картинка по анатомии, и в центре мы с ужасом видим ее позвоночник, представленный разрушенной античной колонной.

Диего никогда не изображал ее голой, зато он нарисовал кожу множества других женщин.

Диего осознает это сейчас, в одиночестве, оставшись с урной праха Фриды, которую ласково положил в детскую колыбельку. Ту самую колыбельку, что постоянно находилась рядом с кроватью его жены; словно заботливая мать, она укладывала в нее любимую куклу. Фрида баюкала и лелеяла своих куколок. Сколько их было? Много. Когда Фрида лежала в больнице, она дала наказ Диего заботиться о куклах, пока ее нет.

И Диего заботился. Огромный Диего с нежностью опекал кукол Фриды как миленький.

Он помнит вечер, когда она умерла.

Весь день не отходил от ее кровати. Доктор повторял:

– Диего, она серьезно больна.

– Знаю.

– Да, но она серьезно больна.

Вечером Фрида подарила ему кольцо, купленное когда-то на годовщину свадьбы.

– Фрида, до годовщины еще три недели, не дари мне его сейчас, пожалуйста.

– Нет-нет, сегодняшний вечер подходит как нельзя кстати.

Фрида уснула, ее дыхание было спокойным, Диего провел кончиками пальцев по губам жены, будто рисовал поцелуй, потом встал. Выходя из комнаты, он повернулся к ней спиной и услышал тихий шепот: «Mi amor, mi único amor, mi gran amor, ahora apaga la luz y cierra la puerta»[147]. А Диего не обернулся. Он погасил свет и закрыл дверь.

И направился на работу в Сан-Анхель.

Диего помнит: во время кремации Фриду отправили в огонь, и из-за жара ее тело вдруг поднялось. Сидя в костре, она смотрела на них всех, живых, с короной пляшущих языков пламени на голове.

Он ни разу не сказал ей, что вместе с любовью к ней начался его лучший отрезок жизни, но теперь уже поздно. Диего помнит, как она, Фрида Кало, с бесподобным видом Фриды Кало часто повторяла фразу: «Смерть – направление, следуя которому нужно существовать, panzón, no?[148]» Или вот еще: «Мы умираем с каждой секундой, mi hijo[149], так что не стоит покидать этот мир с серьезной физиономией». Но чаще всего: «Если любишь безрассудной любовью, признавайся как можно скорее, а то смерть придет – согласен?»