Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 27)

– Фрида, вы с Диего стали своего рода легендой. Когда ты приходишь в театр или в какое-то другое место, все только и говорят о тебе, потому что главное представление вечера – ты. С твоими платьями, украшениями, бровями, зубами, бриллиантами, с твоей аурой. Люди взгляда от тебя не могут оторвать, они тебя внимательно рассматривают, а потом несколько дней рассказывают, что видели саму Фриду Кало. Такое ощущение, будто единорога. И не надо мне здесь говорить, будто не осознаешь, что стала мифическим существом. Не поверю. Кому ты на самом деле принадлежишь? Взгляни на то, что ты делаешь в одиночестве дома, что ты рисуешь, на то, кем ты стала. Мало ли что там рассказывает Диего. Вашу правду никто не знает. Никто никогда ее не узнает.

– Нашу правду? Какую?

Больше Фрида ничего не говорит, ее взгляд останавливается на репродукции картины Дюшана, что она повесила в мастерской на стену, когда вернулась из Парижа. «Обнаженная, спускающаяся по лестнице». Подарок Марселя, он рассказал, что когда-то картину отказались выставлять, потому что на полотне написано слово «обнаженная». «Как можно бояться слова?» – подумала Фрида. Теперь взгляд упал на ее собственную картину, стоящую у стены, автопортрет. В волосах бабочки, шею сдавливает ожерелье из терновых веток, вместо подвески – мертвая колибри. Колибри, которая не умеет ходить и которую вроде бы добавляют в некоторые мексиканские блюда, но делают это, тайно колдуя, чтобы приворожить кого-то.

Развод состоялся в ноябре.

В ноябре в Мексике отмечают День мертвых. Día de Muertos.

Когда восемнадцатилетняя Фрида отправилась к строительным лесам в Министерство образования на поиски самого выдающегося художника Мексики, чтобы показать ему свои картины, этот праздник Диего как раз изображал на одной из стен. Нарисована сжатая толпа, оглушающее поле голов, что движутся в разные стороны, траурные уборы перемешались с изящными женскими шляпками, кепками рабочих и сомбреро. Толпа странным образом напоминает сарабанду, исполняемую отрубленными головами. На сцене две картонные марионетки с мрачными лицами играют на гитарах. Кто-то жарит сосиски, заворачивает их в намазанные гуакамоле тортильи и быстренько съедает.

С самого детства Фрида обожает этот праздник, она любит ходить на пикник и проводить вечер на кладбище, убирая и украшая могилы; свою мать она навещает каждый день, приносит ей еду и гвоздики, тихонько с ней говорит. И с отцом, который уже тоже умер. Обыкновенно нужно подождать, еще рано, его смерть случилась совсем недавно. Но Фрида нарушает правило, потому как жить без него не может, хотя разговорчивым он никогда не был. Она садится на свежую могилу и напевает старые песенки. Иногда ложится и слушает землю. Она расставляет сахарные черепа, бокалы с копалом, что пахнет лимоном, и маленькие ароматические свечи; раскладывает еду для покойников в специальную глиняную посуду и наливает воду в маленькие чаши – прежде чем садиться за стол, мертвые должны помыть руки. Она оставляет игрушки на могилах деток Койоакана, украшает свой дом разноцветными гирляндами из papel picado[140], свечками и zempaxuchitles[141], flores de muertos[142] желтого и красного цвета, их лепестками выстилают дорогу для мертвых, по которой можно пройти и поприветствовать живых. Мексиканцы разукрашивают лица и наряжаются – костюм должен быть страшнее монстра из детства, прячущегося в шкафу.

Надевать маски мертвых поверх масок живых. В этом что-то есть – не правда ли?

Годы шли, и Фрида возвращалась к этой стене несколько раз; шагая, смотрела на карту собственных странствий, что каждый из нас носит в сердце: место, где она впервые разговаривала с Диего, перекресток, на котором трамвай навсегда ее искалечил, улица, где погас свет, когда они целовались. А также места, которых нет и в помине: первая фреска Диего в аудитории имени Симона Боливара, где Фрида долгими часами шпионила за ним. Ее разрушили.

Как пахнут заброшенные места наших воспоминаний?

Фрида сохранила копию письма, что отправила Жаклин Ламбе с корабля по пути в Мексику. Как она пришивала к подъюбникам и платкам фотографии и пряди волос, чтобы носить на себе реликвии непрочной любви, так и на этот раз вышила конец письма на блузке: «Ты тоже это знаешь, что все, что видят мои глаза, до чего дотрагивается мое собственное я – и неважно, какое между нами расстояние, – это Диего. Прикосновение к картинам, цвет красок, проволока для каркаса скульптуры, нервы, карандаши, листы бумаги, пыль, келья, война и солнце, все, что приживается во времени, вне циферблата, вне календаря и вне пустых взглядов, – это он».

Диего, цвет всех цветов.

Черного нет и не будет

Спустя девять месяцев Диего Ривера спрашивает у Фриды Кало, согласна ли она стать его женой во второй раз.

Прошу тебя, Chicuita.

Умоляю.

Она согласна.

Состояние ее здоровья внушает тревогу, она сильно похудела. Тело отжило свой век. Диего работает в Сан-Франциско, умоляет Фриду приехать, он будет за ней ухаживать, доктор Лео ждет ее. Вопрос, над которым она не позволяет себе думать: «Почему Диего изменил мнение?» Если Фрида начнет задавать себе этот вопрос, то придет к мысли, что всему виной жалость. Она не готова. Если начнет размышлять, то придет к мысли, что он чокнутый.

Главное чувство, что она испытывает, – облегчение. Словно Диего снова открыл дверь и спас ее от проливного дождя.

Фрида предпочитает королевские прически, которые скрывают разложение тела, и истории. Это история о Диего и Фриде, что не могли жить друг без друга. Они ютились в синем пряничном домике и, несмотря на все иглы, втыкаемые ими в тела, раскрашивали дни в знаменитый розовый цвет, найти который можно только в Мексике, такой трепещущий и животворящий, способный и покойника поднять со смертного одра.

Они еще раз сыграли свадьбу 8 декабря, это был день рождения Диего.

Без церемоний.

В Сан-Франциско, где Диего работал над новой mural.

Документы они подписали утром.

После обеда Диего вернулся к работе.

Радостный.

Хвастун, он не смог удержаться: расстегнул рубашку, поднял майку и показал веселым помощникам свой огромный живот, на котором остались следы поцелуев Фриды, его новой супруги.

Когда они вернулись в Койоакан, на кухне синего дома она поставила на полку пару маленьких настенных часов, время на которых остановилось.

Под одними она приписала дату их развода – 1939 год и слова: время разбито.

Под другими: 8 декабря 1940 года, 11 часов, Сан-Франциско, Калифорния.

Изобразить потерянное время.

Часть IV. Мехико, 1954

Диего начало Диего строитель Диего мой ребенок Диего мой жених Диего художник Диего мой любовник Диего «мой муж» Диего мой друг Диего моя мать Диего мой отец Диего мой сын Диего = Я = Диего Вселенная.

Костяная чернь

Моя Фрида. Твои глаза открыты, словно огромные двери в церковь. Покрытые лаком, трухлявые. Два черных шарика щербета. И церкви, mi amor, ты не особо любила. Лишь опустив взгляд на эти черные безжизненные глазницы, понимаешь, что такое холод. Загробная жизнь без завоевания.

Донельзя величественный, знающий себе цену, Диего некстати думает: «В последний раз, Кало, отрава моей жизни, я вижу твои глаза».

Он не знает, как вести себя, он вдруг разом почувствовал себя как никогда старым. Никогда Диего не чувствовал себя старым в кровати. Никогда не чувствовал себя старым перед стеной, что надо расписать, заселить, обучить. Жаба-лягушка, он чувствовал себя гибким, несмотря на огромную тушу живота. Он осел, проворный и упертый, наделенный мужским достоинством. Он танцует, как птица, полная ночного мрака. Он мужчина из твоих снов, niña guapa[143].

Но здесь, в эту секунду, Диего не знает, как сохранять осанку, он думает о своем капризном позвоночнике, что не слушается его. Я хотел бы стоять по стойке смирно, думает он. Перед тобой. Только раз. Один-единственный раз. Твое тело зачахло от анорексии, твоя кожа иссохла, вокруг рта колдуньи появляются морщины. Поседевшие волосы прикрыты. Я всегда подмечал твои недостатки, которые торчали, как нос на лице. Это первое, что бросилось мне в глаза, Фрида. Все то, что в тебе хромало.

Диего задумался, крепко задумался, перед его взором снова встала неказистая или, скорее, ни на что не похожая девчонка с уродливыми, до времени худыми ногами, бесформенным носом, почти незаметной, не налитой, ничего не сулящей грудью и чертами лица, напоминающими индейцев. И вот это непонятно что появилось перед ним августовским утром 1928 года. Перед ним, что уже все видел, все понял, все почувствовал, всех перецеловал. Перед Диего Риверой.

Ты появилась передо мной. Фрида. В твоих костях было столько злости.

Ты была так красива.

Я не сразу понял, что это ты, катастрофа.

Точно ли смерть пришла? Женщина на этой больничной койке уже не жилец мира сего. Да, она уже мертва. Но живым страшно. Не так-то просто закрыть глаза богине, одной из эриний, ее слезы будут преследовать тебя во все периоды сна, пора кончать. Это то малое, что подвластно человеку: описать смерть того, кого он любил. Медсестра в белом, очень белом и застиранном халате протягивает ему скальпель. Диего сглатывает. Он сделает это, потому что так нужно. Диего хватает Фриду за левое запястье, на удивление гибкое. И мягкое. Она ведь умерла совсем недавно.