Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 18)

Андреас внезапно представил себе, как она, когда-то в украшении из покачивающихся страусиных перьев, единственная, сияющая стояла в оперетте перед хором и прилежными балеринами. Публика ликовала, розы летели к ногам. За кулисами ждал любовник, ее кавалер, ее лейтенант. Последние звуки великолепного голоса неслись над партером под восхищенные овации, похожие на золотые или серебряные пули. Она их рассыпала и щедро раздаривала. В опьяненном легкомыслии обожаемой женщины, она вздымала руки. Белый шелк обтекал тело. Огромное опахало из перьев колыхалось вокруг ее лица.

Советница опять заговорила, и кожа вокруг ее рта слегка дрогнула. «Ведь он совершенно недоступен. Он весь день на улице, я не знаю, с кем, и все наши усилия напрасны. Извините, что я говорю об этих вещах, – внезапно обернулась она к Андреасу, и на ее щеках появились ямочки – маленькое напоминание прежнего изысканного кокетства, – но вы же его ровесник».

Из-за кустов раздался голос. Он был звонкий, но все же чуть приглушенный, сияющий в каком-то невыразимо горьком блеске. Он прокричал: «Гертруда, послушай, Гертруда!» Дама за чайным столиком подняла лицо, неожиданно сложив на скатерти

вместе белые, перегруженные кольцами руки. «Да! – ответил ее голос, металлическая пустота которого начала оживать. – Да, да!» И тот голос из сада в ответ: «Гости приехали? Спускайся вместе с ними в сад – вниз, к пруду».

Советница быстро встала. Она устремилась с террасы, сказав мимоходом: «Я надеюсь, господа уже попили чаю – наверное, вам будет весьма любопытно посмотреть парк, пользуясь случаем». Она проворно стала спускаться вниз. Юбка мягко струилась по ее стройным ногам. Смеясь, фрейлейн Франциска, доктор Цойберлин и Андреас отправились следом.

Между кустами они увидели черный пруд, в стоячей воде которого меланхолично отражались ивы. Посреди пруда Нильс греб, сидя в маленьком голубом челне. Он смеялся и махал стоявшим на берегу. «Эй, эй!» – кричал он и раскачивался в своем суденышке.

Советница вытащила кружевной платок и взмахнула в ответ, будто посылала последний привет отъезжающему на океанском пароходе. «Эй, эй! – кричал мальчик в лодке, улыбаясь во все лицо. – Это Франциска! Здравствуй, старая добрая Франциска! Мне вас забрать?» И он направился прямо к ним, через пару гребков он должен был достичь берега. Фрейлейн Франциска мрачно улыбалась ему.

Андреас неожиданно погладил деревья, ласково провел рукой по их твердой коре. Ему казалось, что он переживает что-то впервые, но он еще не знал, что это было. «Деревья, – говорил он про себя, – трава, трава...» Еще никогда он так не ощущал почву, землю под своими ногами, ему захотелось приложить щеку к коре дерева или лечь лицом в мягкую землю.

Фрейлейн Франциска, которая, наверное, услышала его шепот, внезапно обернулась и посмотрела на него.

Раздосадованный доктор Цойберлин стоял позади.

А советница с ямочками на щеках продолжала махать платочком подгребавшему мальчику.

 

2.

 

За ужином в готической столовой было в высшей степени оживленно. Надворная советница появилась в роскошном вечернем наряде, ее формы обтекала серебряная парча, а полные белые руки оставались обнажены. Серебро было и у нее в волосах: несколько старомодных искусственных цветов. Веки, губы и щеки были слегка накрашены. Но несмотря на все это великолепие, фрейлейн Франциска в белом выглядела на ее фоне намного роскошней.

Доктор Цойберлин был в необычно приподнятом настроении: он пищал мышью, кукарекал, как все петухи мира одновременно, вдруг заговаривал картавым богемским выговором и так рассказывал анекдоты. К дамам обращался «моя нежная», «моя славная» и с верноподданнически склоненной птичьей головой подливал в их стаканы красное вино. Он выглядел, как ведьма, которая в промежутках между своими бесчисленными проделками и чудовищными шутками, как бы между делом, но целенаправленно варит любовное зелье для прекрасных дам.

На Нильсе был синий костюм с маленьким белым отложным воротничком, в котором он выглядел то ли молодым морским офицером, то ли воспитанником английского интерната. Он через весь стол флиртовал с фрейлейн Франциской, справлялся у нее об общих берлинских знакомых, смеялся над тем, что она о них рассказывала, и его голос звонко раздавался в комнате. Но внезапно он, еще смеясь над чем-то, поднял бокал навстречу Андреасу: «Твое здоровье, малыш!» – крикнул он и рассмеялся еще душевнее, когда тот вздрогнул. Бокал, который Андреас протянул ему в ответ, так сильно дрожал в его руке, что вино плеснулось на скатерть. Смех Нильса был заразителен. Советница, слегка склонив голову с тяжелой прической, смеялась озорно, с ямочками на обеих щеках. Смех чудно отражался от сводчатых потолков. Один доктор Цойберлин был серьезен и сидел, сжав рот, как лезвие ножа, со злобной гримасой на лице. Его цепкий, черный, неприязненный взгляд украдкой падал на Нильса, который, откинувшись на своем стуле, смеялся до слез.

По завершении трапезы, за кофе, Андреас и советница сидели чуть поодаль. Тщательно проговаривая слова, дама обратилась к своему молодому гостю. «Вы, вероятно, удивляетесь кое-чему из того, что видите здесь, – сказала она и озабоченно наклонила красивое лицо, – вам, например, должно быть непонятно, какие у нас отношения с Нильсом». Она бросила черную шелковую накидку и поежилась, погрузившись в ее глубокие складки: «Единственное мое желание – это действительно усыновить его, чтобы наши отношения не были больше причиной превратного восприятия окружающими. Крестьяне болтают... – произнесла она таинственно и опять поежилась в складках шелка. – Ах, крестьяне из окрестностей...»

Напротив них доктор Цойберлин прогуливался с фрейлейн Франциской, ссутулившись и раскачиваясь в морской походке. При этом он говорил, не вынимая трубки изо рта, на нижненемецком диалекте и обращался к фрейлейн Франциске с народными. по-крестьянски грубыми шутками, а она хрипло смеялась над ними.

«Доктор Цойберлин тоже упрекает меня, – сказала советница Андреасу, и углы ее рта трогательно задрожали, – он говорит, что я слаба по сравнению с этим мальчиком, если уж я собираюсь его принять». Она сморщила белый безупречный лоб – такой же пустой, как ее глаза и ее голос. «Я сама так мало знаю, – пожаловалась она и, словно в мольбе, сложила руки, отягощенные драгоценными камнями, – часто я не знаю, чем ему помочь, несмотря на то, что я сама многое пережила за все эти годы. Вы даже не можете представить, как это для меня серьезно. Я же всегда любила людей лишь для того, чтобы обладать ими. Теперь я люблю человека, чтобы помочь ему: вот в чем разница. Я не знаю, понимаете ли вы меня до конца. Но вы же его сверстник...» И она беспомощно потрясла головой.

Андреас, который спрятал свое лицо за дымом сигареты, лишь ответил: «Я вас понимаю, да, я понимаю вас...»

Неожиданно рядом оказался Нильс. «Беседуете?» – сказал он и рассмеялся. Он стоял рядом, широко расставив ноги, руки в карманах брюк, светлые волосы на лбу. Лицо было крупноватое, глаза светились. «Я же не помешал?» – спросил он.

Советница посмотрела на него снизу вверх и устало улыбнулась. «Я думаю, что тебе в ближайшее время надо постричься», – сказала она неожиданно. Андреас быстро отвернулся, как будто ему хотелось скрыть слезы.

В то время, когда Нильс поверх головы советницы смотрел в темноту комнаты, она поцеловала руку, которую он спокойно протянул ей. Она прикоснулась губами к его руке и осыпала ее всю поцелуями.

 

***

 

Потом Андреас сидел на кровати в своей маленькой комнате, погрузившись в раздумья. Плеск реки смешивался снаружи с необъяснимым шелестом ночи. Студенты пели, что им хочется веселиться. «Гаудеамус...» – орали они в лесу напротив.

Андреас подумал, что теперь из печной трубы следовало бы появиться доктору Цойберлину верхом на метле. Ему пришлось бы далеко объезжать Мадонну, в неподвижном очаровании выглядывавшую между ветвей яблони, чтобы она не нарушила его черного колдовства.

Чарующая прелесть этого места пленила Андреаса. Интересно, какая монашка обитала и молилась в этой келье? Благоговейно разглядывал он изображение молодой Богоматери, исполненное в нежныхтонах и висевшее на обоях. Прелестный овал ее лица – детский, таинственно завуалированный в серебряном очаровании. Она была полна трогательной боли, которая тихо и нежно читалась в глазах. Узкие и чувственные брови были слегка изогнуты. Любуясь, Андреас заметил, что этот женский образ имел небольшое сходство с тихим, беспомощным лицом надворной советницы, которая была уже немолода, но все еще полна таинственной, порочной, неизменной красоты. Она любила человека не для того, чтобы обладать им, но чтобы помочь ему. «Но он, по сути, совершенно недоступен», – сказала она. И Андреас вдруг вспомнил слова, сказанные ему одним человеком в гримерке...

Он зашел к Франциске, которая тоже еще сидела одетая. Поинтересовался, не мучает ли ее бессонница. Потом они отправились рука об руку вниз по гулкой лестнице, так как решили прогуляться по парку. Сводчатые переходы были погружены во тьму, но Франциска прихватила с собой свечу. В ее подрагивающем свете они шли, тесно прижавшись друг к другу. Лицо Франциски фантастически увеличилось в неровном свете. Андреас шептал ей: «Ты смотришься как настоятельница этого монастыря, такая строгая настоятельница». «Тогда считай, что ты доверился моему руководству, юный монах», – ответил грубый голос духовной дамы. «Почему у тебя на голове такая большая накидка? – пугался мальчик, – какие неподвижные складки на твоем платье – о! Какой сверкающий крест на шее!» Он побежал вперед, увидев под аркой входных дверей черноту парка.