Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 20)

Фрейлейн Барбара предложила экстремальную программу. «Сначала мы три раза катаемся на американских горках, – сказала она кровожадно и начала загибать пальцы, перечисляя, – потом два раза на водяных горках, потом один раз на колесе обозрения». В комнату кривых зеркал они, разумеется, тоже хотели. Паульхен в женском пальто висел на ее руке, дрожал, и у него зуб на зуб не попадал от непомерного страха. «Я этого не перенесу, я этого не перенесу!» – жалобно попискивал он.

Фрейлейн Франциска высказала сомнения по существу. «Три раза на американских горках, – нашла она, – это явно чересчур. И вообще, как у нас с наличностью?» Этот вопрос все пропустили мимо ушей, бурно зашумев.

Бледная балерина в розовом вязаном пальто, страшно увлеченная, пританцовывала поодаль.

Ее обведенные глаза необычно блестели, она исполняла сложные па, прогибаясь в пояснице, так, что ее голова касалась земли. Остальные по-детски радовались этому. Нильс хлопал в ладоши. «Браво, браво!» – кричал он снова и снова. А фрейлейн Лиза буквально зацеловала гуттаперчевую. «У тебя это восхитительно получается!» – шептала она ей с горящими глазами.

Между тем, Андреас в приталенном пальто и без шляпы, горячился и красноречиво доказывал, что американские горки – это самое лучшее, неоспоримо великолепнейшее из всего. Он настаивал на том, чтобы три раза прокатиться на американских горках.

Толстых господ, проходивших мимо, позабавила пестрая компания. Усмехаясь, они немножко пофлиртовали с юными дамами, с одним из молодых людей. Нильс смеялся так, что его было слышно на весь луг. Он взял фрейлейн Франциску под руку. Недолго думая, купили билеты.

Они практически заполнили всю кабинку, лишь для двух дам постарше у них нашлось еще место. Продолговатая кабинка медленно поднималась вверх, к самой вершине. Паульхен заранее пугливо попискивал, еще до того, как началась собственно езда – это проваливание вниз и снова взмывание ввысь, это вверх-вниз, вызывающее головокружение. «Я тебе говорю: это всем нам предначертанный конец», – стучал зубами Паульхен, в порыве вцепившись в руку Андреаса. Фрейлейн Франциска была беззаботна и бодра. «Фу, фу», – шутила она, выглядывая из-под белесо-красной шляпки. Фрейлейн Лиза, доверившись своей судьбе, сидела грациозно и обнимала маленькую балерину за плечи.

Наконец, они оказались наверху. Под ними сиял, шумел, блистал луна-парк. Внизу остались невероятный звон, визжание и круговерть.

Обе незнакомые дамы все еще возмущенно шипели: «Это только подумать – среди них нет ни одного ненакрашенного!». В этот миг кабинка уже понеслась вниз. Она с грохотом сорвалась в пропасть, так что все чувства отключились, а желудок сжался в спазме.

Все дружно орали «у-у-х!» – так, что это разносилось над всем лугом. Широкую фетровую шляпу фрейлейн Барбары сорвало встречным воздухом, и она исчезла где-то вдали. Писк Паульхена жалобно захлебнулся в предчувствии смертельной опасности. Андреас закинул голову назад, у него захватило дыхание. Женские крики разной тональности слились в однохм ревущем хоре. Но над всеми остальными витал голос Нильса, в то время как сам он, закрыв глаза, бросился в объятия фрейлейн Франциски.

Так они по собственной воле понеслись в преисподнюю.

 

4.

 

Вот большая комната пансиона: она наполнена сигаретным дымом, и в этом дыму на маленьком столике играет граммофон. Мелодия поднимается к потолку вместе с дымом – дикая, дребезжащая, щелкающая и исполненная тоски, тягучая. Светло-серый дым и неестественное щелканье кастаньет. Сладкая музыка саксофона и скрипки делают воздух густым и гнетущим.

Четверо сидят, расположившись довольно далеко друг от друга, – четыре человека в заполненной дымом комнате пансиона. Так как граммофон особенно изощренно навевает тоску и манит, двое из них поднимаются, сходятся в середине комнаты, обнимают друг друга, и не говоря ни слова, начинают ритмично передвигаться взад и вперед.

Нильс танцует танго с фрейлейн Франциской, а Андреас и Паульхен наблюдают за ними. Музыка приобретает особенно задушевный и нежный оттенок, эти двое тоже встают, обнимают друг друга и тоже танцуют, правда, угловато, но увлеченно и меньше придерживаясь правил, чем первая пара, которая, по-видимому, благодаря даме танцует более корректно. Паульхен и Андреас перемещаются по ковру длинными экзальтированными шагами, щека к щеке, в то время, как Нильс и Франциска меленькими шажочками описывают круг в центре комнаты, еще крепче прижавшись друг к другу, и серьезным взглядом наблюдая за витиеватой страстной игрой носков туфлей – как того требует танго.

Едва музыка обрывается, Паульхен и Андреас отпускают друг друга, быстро улыбнувшись, раскланиваются, и каждый идет на свое место. А Нильс оставляет свою руку на талии фрейлейн Франциски, и они вместе садятся на кровать.

Они немного поговорили, но их слова раздавались тихо, казалось, собеседники не слышат друг друга. «Ты так смешно сидишь, – сказала фрейлейн Франциска Андреасу, – согнувшись». И она попыталась рассмеяться. Как будто издалека донесся высокий голос Паульхена: «Танго в прошлом году было несмотря ни на что симпатичнее». Пильс вдруг попросил сигареты.

Они сидели с опущенными головами, как будто прятались от ветра, их взгляды встретились, как их слова. Тусклые глаза Паульхена не отрывались от Андреаса, а тот совершенно неподвижно смотрел на Нильса. Фрейлейн Франциска не спускала мрачного взгляда с лица Андреаса, как будто пыталась постичь его до конца. Но несмотря на это, она не вздрогнула от прикосновения Нильса, который стал гладить ее обеими руками, тесно прижавшись к ней так, что она могла ощущать свежий запах его волос. Он сказал ей отчетливо и ясно: «Ты никогда еще не нравилась мне так, как сегодня».

Она не сопротивлялась и тогда, когда он уложил ее на кровать, она спокойно позволила это сделать. Даже опускаясь, она не отрывала взгляда от Андреаса. И Нильс, уже почти лежа на ней с закрытыми глазами и взлохмаченными волосами, прошептал: «Теперь, пожалуй, надо выключить свет». Когда стало темно, она все еще видела рот Андреаса, который был приоткрыт, как будто бы он пил.

Паульхен из своего угла зашептал, стуча зубами, но все же не находя в себе мужества закричать. «Нет, вы не должны этого делать, нет, это подло по отношению к Андреасу. Я ожидал весь вечер, что это случится – нет, нет...» – жалобно стонал он, как будто его избивали, но звуки, доносившиеся с кровати, заглушали его слабый голос, они были сильнее его.

Тогда Паульхен, дрожа всем телом, бросился к Андреасу, который неподвижно сидел, погрузившись в себя, как будто он теперь никогда не сможет пошевелиться. В глубокой темноте он опустился перед сидящим на колени, придвинулся к нему и стал непрерывно гладить его ноги, одновременно горячо обращаясь к нему, хотя он даже не видел его лица. «Я обижен на Франциску, – говорил он, прижавшись к его коленям, – к тому же еще и на твоей кровати... Это подло со стороны Нильса». Так как Андреас совсем не двигался, он продолжал, уже ближе к его лицу, приподнявшись: «Ну, не сиди же так – я здесь...»

В то время как Нильс смеялся и стонал на кровати, бледное испуганное лицо Пьеро взывало к Андреасу с тихими, путаными словами. «Я же здесь, – ныл бедный писклявый голос, – сегодня, скажу я тебе, сегодня ты увидел, кто этот Нильс, эта мразь. Я ведь не сразу все понял, когда познакомился с тобой. Я думал, нам будет так хорошо вместе, как коллегам, а ты стал мне симпатичен. Обычно я никогда так легко не западаю на кого-то», – говорил он и находил лишь глупые слова – выражение растерянности своего сердца, – которые он сам не мог понять и толковать. – Это впервые со мной. Ах, если бы ты мог стать моим другом». Напротив грохотала кровать, и Андреаса передернуло, как в тяжелом сне. Но он спохватился, что никакой сон не может быть так тяжел, и никакая жизнь не может быть запутаннее той, в которой мы так одиноки. Паульхен у его ног, бледный, беспомощный, так и не получил ответа, отпустил спинку стула, по которой поднимался, опустился на пол и сжался там. Стоны и фальшивое пение на кровати напротив стали тише. Жалкая тихая речь Паульхена иссякла, как капля в песке. <Я никогда так легко не западаю на кого-то...»

Андреас сидел, не шелохнувшись: руки – как мертвые – на коленях, голова чуть подана вперед, как будто он увидел что-то, потрясшее его. Он быстро шевелил губами, как будто собирался молиться. Но не находил слов: они растворились в тишине комнаты...

Он медленно встал и медленно пошел к кровати. Еще слабый первый утренний свет падал через окно на спящих. Андреас стоял рядом и смотрел на них. Они лежали рядом, вытянувшись между скомканных подушек, едва прикрытые. Нильс глубоко дышал, и на его губах была улыбка. А Франциска лежала почти как мертвая, ее кирпично-красный рот в сумерках странно побледнел, губы были строго сжаты. На ее лице было полно теней – серых и голубоватых, но вокруг глаз, там, где обычно сходились мрачно вздернутые брови, все разгладилось, и веки с длинными ресницами были закрыты в глубоком покое. Ближе к краю кровати, между беспорядочно скомканных одеял, виднелись ее ноги, широкие и трогательные в черных шелковых чулках. А рядом были его ноги. Светлые и голые.