Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 15)

Разговор стал деловым и сосредоточенным. Паульхен по сути такой же, как они, хотел узнать их доходы, сколько платит тот, а сколько – этот. Тихими, пугливыми голосами они давали справки. У них были такие нежные лица – надо было только внимательнее приглядеться – нежные лица с тусклыми глазами. Андреас внимательно разглядывал их.

Он нашел, что они все немного походили на Паульхена. У них всех был такой же взгляд, да и черты увядания у рта были ему знакомы. У каждого их прочертила своя судьба. Видно было, что всем им жилось нелегко.

В то время как фрейлейн Франциска по-матерински сидя в компании парней, деловито высчитывала, сколько денег можно дать тому или иному, особенно нуждавшемуся. Паульхен, подперев голову, с легким возбуждением в глазах погрузился вместе со своими бывшими приятелями в непристойные рассказы. «Я тебе скажу, – шептал он, отчаянно поднимая брови, – этот господин Дорфбаум – нет, этот жирный господин Дорфбаум!!!» И внезапно, почти удовлетворенно замолкая, он дружески хлопал собеседника по плечу. Андреас еще никогда не видел его так сердечно, так радостно смеющимся. «Слушай, – говорил Паульхен, – мы же два жалких кретина!» И юноша, кому предназначалось это признание, ликовал вместе с ним. Тут все смеялись – из-за бара, с танц-пола, где они, угловато обхватив друг друга, неестественно вышагивали под музыку. Все поднимали бокалы с шампанским и стаканы с лимонадом, пили за здоровье друг друга, одновременно смеясь с неестественным выражением лиц, безудержно, странно, как будто по какой-то молчаливой договоренности. Между ними сидел Паульхен со своим молочного цвета лицом. Он посерьезнел первым. Смех оборвался, они опять сидели с наполненными страхом глазами и говорили о своей нужде.

Из всех этих кафе «Райский садик» нравилось Андреасу больше всего. Оно располагалось на втором этаже элегантного дома, поднимались туда по выстеленной красным лестнице. Встречи оказывались весьма неожиданными и особенно игриво-восторженными. Здесь можно было встретить Лепесток Розы – уже стареющего, но стройного, как кипарис. Хотя следы увядания обозначились на его щеках и вокруг рта, но танцевал он все так же гибко и нес свою кудрявую голову, окрашенную в цвет каштана с краснотой, все так же очаровательно, как опереточная дива. Он сунул Андреасу под нос надушенный платок, восклицая: «Живо, живо – эй, избранник!» – и погрозил ему вслед пальцем, увенчанным кольцами. В углу сидел маленький Борис, мягкий и оцепенелый от дури, которую он постоянно принимал, устало подперев голову У него было утонченное лицо и глаза, трогательно приглушенные изнутри. Андреас подсел к нему, когда Паульхен танцевал с Лепестком Розы, и тихо заговорил. Борис поднял как будто ослепшие глаза – казалось, что они вообще ничего не видят – на своего единственного друга, который каждый раз приходил и спрашивал, как у него дела, и ответил: «Спасибо, у меня все хорошо. Моя хозяйка собирается меня вышвырнуть. Спасибо, что вы спросили об этом...» Но как трогательна была его беглая и болезненная улыбка, с которой он взял деньги, протянутые Андреасом. Меж тем на танц-поле напротив появился невысокий брюнет в смокинге. Его приветствовали нарочито бурными аплодисментами, он грациозно оперся о бедро и запел свою песенку. «Хочешь подцепить клиента, погуляй по...». И мальчики с панели отбивали такт своими лакированными туфлями. Борис, уже один за своим столиком, отвернувшись к стене, быстро взял одну из тех маленьких белых щепоток, которые так аппетитно пахли, как нюхательный табак, давали носу прохладу, как мята, а в итоге имели столь необратимые последствия.

Позже, когда было два или три часа ночи, они поехали в необжитую часть города, вниз к реке, где тускло светили газовые фонари. Они остановились перед «Подвальчиком святой Маргариты». Здесь их тоже сердечно приветствовали, но эта сердечность была сдержанной, менее бурлящей и уж вовсе не такой пляшущей, как там, на Западе. Помещение, в которое надо было спуститься по паре ступенек, оказалось низким, а воздух – таким спертым, что его было тяжело вдыхать. Хозяин с отвислыми белыми усами ходил взад и вперед, приземистый и тугоухий, трепал ребят по голове, добро ворча, если они ему нравились, раздавая затрещины, если они его злили.

Фортепиано причитало что-то трудно различимое, но Паульхен уже танцевал в центре зала с негром, который свирепо закинул голову, как-будто подставил своему стройному партнеру большое лицо с кроваво-красным распахнутым ртом для поцелуя. В то время как Андреас обсуждал что-то важное с довольно запущенно выглядевшим матросом, с трубкой в зубах и светлыми волосами на прыщавом лбу, и обстоятельно пытался что-то ему втолковать на нижненемецком диалекте, фрейлейн Франциска сидела совсем одна у стены, неподвижная, словно маска.

Трансвеститы затеяли спор. Они грозно встали за своим столиком – длинные парни в дамских нарядах – их голоса хрипло и злобно доносились из-под шляп черного шелка. Хозяин сусами энергично вмешался, он даже ударил одну из «дам» прямо в лицо, так что на большой, в синюю клетку платок, потекла кровь. Негр демонстративно скрылся в туалете. К фрейлейн Франциске подсел мальчик-подросток. Его детское, но опустошенное лицо было грязным. Он принял фрейлейн Франциску за мужчину в женской одежде и, отвернувшись, с неожиданным остатком стыда спросил, не занят ли господин на этот вечер. Другой, сидевший один за деревянным столом, заснул за своим пивом. Он громко храпел, положив голову на руки.

Воздух был таким спертым, что его было тяжело вдыхать. Андреас тихонько сидел у барной стойки, где дряхлая супруга усатого наливала шнапс. Напротив, в глубине зала, Паульхен с пугливо поджатым ртом уже полулежал в объятиях жаждущего негра.

Трансвеститы собирались уходить, нервно возясь с сумочками и зонтами. Они пригрозили хозяину полицией и поспешили к дверям. Фрейлейн Франциска копалась в портмоне, пытаясь отыскать хоть немного мелочи для пятнадцатилетнего, принявшего ее за «клиента». Она долго искала, а чумазый ребенок со страхом следил за каждым ее движением.

Внезапно Андреасу пришло в голову, что Борис все еще сидит в «Райском садике», мягкий и оцепенелый, и ждет, пока его кто-нибудь снимет. Эта мысль ворвалась в его сердце с такой силой, что казалось, оно разорвется на месте. Он подсел к Франциске и потрепал мальчишке совершенно запущенные волосы. «Как тебя звать?» – спросил он и вдруг почувствовал, что Франциска устремила на него свой серьезный, неподвижный, вопрошающий взгляд. Мальчик сказал «Ганс». Франциска добавила, как бы поясняя: «У него, собственно, вообще нет жилья» – не сводя свой черный взгляд с Андреаса, который все еще не понимал ее туманной реплики. Он просто гладил мальчика по голове, и размышления его сердца были тихи и неясны. «Мне как-то снилось, – мечтал он, продолжая гладить, – что на меня снизойдет благодать великой невинности – даже на том пути, который я избрал. Сейчас я, кажется, знаю, как это произойдет».

Наверху вновь открылась дверь. Бритый актер в мехах пришел, чтобы подыскать себе кого-нибудь на ночь. Издалека доносился шум улицы. Все еще слышны были звонкие голоса торговцев газетами. Они все еще рассказывали предания этого города – в заклинаниях, которые никто не понимал, – очень далеко, на краю света.

Негр куда-то исчез вместе с Паульхеном.

Франциска сидела, как сидят только женщины: ожидая, спокойно, с легкой таинственной улыбкой. Так она сидела и смотрела на Андреаса.

Но он гладил мальчика и мечтал. Только гладил и мечтал.

 

6.

 

Вечерами Андреасу приходилось сталкиваться с весьма странными субъектами.

Выяснилось, что там в круглой, как карусель, «Луже», обращали внимание не только на его ноги. Для многих этот накрашенный юноша представлял еще и определенный педагогический интерес. Было неизвестно, вызывали ли этот интерес его беспомощная привлекательность, его, пожалуй, уже ущербная красота или же они прислушивались к тоскливым, страстным текстам его стихов – с мыслью, что за этим должно что-то скрываться. У кого-то появлялось желание помочь, у кого-то – стремление спасти того, кто близок к пропасти. Они приходили к нему и говорили, они нападали на него, предупреждали его, указывали на грозящую ему опасность. Он не протестовал, наоборот, размышлял над их словами, прислушивался к ним серьезно и задумчиво, пропускал их через сердце и во многом соглашался с ними. Но в итоге все разбивалось о его таинственную улыбку, которая словно говорила: «я знаю все лучше».

Когда он сидел перед зеркалом в закутке своей гримерной, возясь с кремом и пудрой, госпоже Цайзерихь частенько представлялась возможность просовывать тощую шею в дверную щель и шипя замечать: «Снова господин к нашему Андреасу – полагаю, он не откажется его принять».

Тяжелее всего пришлось с человеком, явившимся к нему с дико топорщащимися черными волосами и горящими огнем глазами. Он холодно и корректно, как в затишье перед грозой, произнес: «Извините, что мешаю». Поклонился, при этом его большой рот нервно подрагивал: «Я совершенно случайно в этом заведении, – сказал он и огляделся без отвращения, но гневно. – Один знакомый подбил меня на это, и с познавательной точки зрения меня это заинтересовало». Андреас обратил внимание, что человек был плохо одет: на нем были грубые черные сапоги, он положил ногу на ногу, и сапог на болтающейся ноге маячил словно гиря. «Посмотрев ваше выступление, я сразу же заметил: ваше место не здесь!» – продолжал он. Он четко выговаривал все слова, будто чеканил их, и они. казалось, оставались в воздухе и вибрировали в пламенном напряжении. «Вы еще молодой человек и наверняка попали в это недостойное окружение случайно». Он слегка запрокинул большую голову, его черные неопрятные волосы были взъерошены и смотрелись как воинственный ореол. Неожиданно человек закрыл глаза и заговорил совсем тихо, но так самозабвенно, как будто этот шепот собирался перерасти в рев. «Я полагаю, что вы не имеете ни малейшего представления о последствиях того, что сейчас делаете. Вы стоите там, на ярко-красной сцене, и балуетесь искусством. Тем самым вы выставляете себя посмешищем перед обществом тех, кто спекулирует культурой, разрушает ее. Ни одна душа не принимает вас всерьез. Над вами смеются как над падким до любовных связей ради небольшого приработка, словно вы зависите от этого. Может быть, в этом есть своя правда, пусть так. Но вы же приличный юноша, я вижу это по вашим глазам, по каждому вашему движению. Вы, хотя и очень слабы, но все же рассудительны. Ваше тело любит эту свободу падения, любит подвергаться бесчестию, но в вашем сердце есть выдержка. Я не думаю, что искусство, которому вы предаетесь в этой «Луже», – единственное, чем вы занимаетесь. Дома вы немножко рисуете или сочиняете. Сегодня эти ваши домашние усилия еще остаются без внимания. Но поймите, даже если вы через пару лет с тем же самым будете выступать перед публикой и даже выдавите из нее аплодисменты, от этого в вашей судьбе ничего не изменится. Вы останетесь шутом, не принимаемой всерьез игрушкой сытых, праздных буржуа и вынуждены будете погибнуть».