Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 89)

Селим склонился над оттоманкой. Его охватил ужас – жалкий ужас перед надвигавшейся смертью. Юноша совершенно позабыл свою любовь к Зораиде, позабыл ее поцелуи и ласки. Теперь он боялся этой чужой бледной женщины не меньше, нежели прежде ее желал.

– Поспеши. – В голосе Абдура Али звенела сабельная сталь.

И Селим поцеловал Зораиду. Губы ее не успели полностью остыть, но вкус у них был странный и горький. Конечно, следы яда. Юноша едва успел додумать эту мысль, как по его жилам стремительно разлилась жгучая мука. Не осознавая себя, Селим рухнул на оттоманку, прямо на тело возлюбленной. Он уже не видел Зораиду – ее заслонили ослепительные языки пламени, яркими солнцами осветившие всю комнату. Потом пламя померкло с пугающей быстротой, взвихрилось мягким сиянием и погасло. Селиму почудилось, что он тонет в бескрайнем море и некто, чье имя он никак не мог вспомнить, тонет подле него. А потом он вдруг оказался совсем один… и даже одиночество покинуло его… и не осталось ничего, кроме тьмы и забвения.

Лицо и река

Эдгар Сайлен стал избегать рек и бояться женских лиц после того, как совершил то, что совершил, и пустился в бега, страшась последствий. До того ему не приходило в голову, что так много рек похожи на Сакраменто; он также и не воображал, что склонившиеся по их берегам ольхи и ивы могут выглядеть зловеще. Теперь же, куда бы он ни пошел, по какому-то жуткому совпадению он всегда с последним отблеском угрюмого заката оказывался на обрамленных деревьями берегах текучих вод и пускался бежать, снедаемый виной, страхом и отвращением. Вдобавок во всех девушках, встречавшихся на улицах незнакомых городов, ему мерещилось сходство с мертвой женщиной. Раньше, даже до того, как его взор стала туманить влюбленность, ему не приходило в голову, что внешность Элизы заурядна. Но именно в этом отношении его наблюдательность теперь болезненно обострилась, и он обнаружил, что ее овальное лицо с маленьким подбородком, не тронутая румянцем бледность, ее высокие, чуть подведенные брови над глазами глубокого серо-сиреневого цвета, ее полный капризный рот или ее стройная, но не плоская фигура, кажется, встречаются на каждой улице и в каждом поезде, автобусе, магазине, ресторане и гостинице.

Сайлену было незнакомо всепоглощающее раскаяние в обычном смысле этого слова. Но разумеется, у него были причины сожалеть о своем деянии как о поступке ошеломительной и непоправимой глупости, на который его толкнул какой-то дьявольский рок. Элиза была его стенографисткой: совместная работа сблизила их и привела к более интимным отношениям, и некоторое время он любил Элизу, пока она не стала слишком взыскательной, слишком неуемной в требованиях. Он не был ни жестоким, ни хладнокровным, он ни разу не мечтал ее убить, и даже когда от нее устал, и даже на той последней прогулке в сумерках у реки, когда Элиза набросилась на него с горькими истерическими упреками и пригрозила рассказать об их романе его жене, он на самом деле не хотел девушке зла. Паника из-за угрозы, нависшей над его мирной домашней жизнью, смешалась с внезапным диким желанием заглушить невыносимый, скандальный, нудный голос Элизы. Сайлен толком и не сознавал, что схватил ее за горло и свирепо душит. Поступок этот совсем не соответствовал его представлению о себе, и, поняв, что делает, он отпустил ее и оттолкнул от себя. В этот миг он видел только ее испуганное лицо и горло с видимыми следами пальцев – белое, как привидение в сумерках, и отвратительно четкое во всех подробностях. Он забыл, что они стоят на самом берегу реки, забыл, что река здесь очень глубока. Все это он вспомнил, услышав всплеск от падения Элизы, а еще с леденящим ужасом вспомнил, что ни он, ни она не умеют плавать. Возможно, упав, она потеряла сознание, ибо утонула она тут же и на поверхность больше не выплыла. Всю эту сцену Сайлен помнил смутно и путано, кроме последнего мгновения – ее лица на берегу. Побег из Калифорнии он тоже помнил плохо, а первым четким воспоминанием была газета, которую он следующим утром увидел в соседнем штате: портреты Элизы и его самого, а ниже вульгарное гипотетическое описание преступления. Ужас от заголовков, в которых ему чудились обвиняющие взгляды огромного множества людей, лег на его разум неизгладимым отпечатком. То, что он сумел избежать ареста, казалось Сайлену поэтому бесконечным чудом. Как и большинство преступников, он был уверен, что мир занят только им и его преступлением, и не осознавал, что в своем пестром беспамятстве мир сей поглощен своими многообразными целями и интересами.

Последствия совершенного, разрыв со всей прежней жизнью, со всем и всеми, кого знал, ошеломили Сайлена. Его процветающий бизнес, респектабельное место в обществе, его жена и двое детей – все было безвозвратно потеряно из-за, как он вскоре себя убедил, рокового случая. Мысль о том, что он скрывается от правосудия и в глазах всего мира не кто иной, как обыкновенный убийца, была ему крайне чужда и непонятна. Однако он сохранил достаточно ума, чтобы замаскироваться не без изящества и замести следы, сбив с толку полицию. Он купил поношенную одежду, какую носят рабочие, и избавился от пошитого на заказ костюма, оставив его ночью под грудой старых бревен. Он отпустил бороду и купил очки в массивной оправе. Эти простые меры превратили его из благополучного агента по продаже недвижимости в социалистически настроенного безработного плотника. Пытаясь скрыть страх быть обнаруженным, он держался грубо и свирепо, что вполне соответствовало его роли недовольного пролетария.

Денег хватало. Долгое время все было тихо, и страх ареста ослаб, но Сайлен все равно нигде не задерживался. Странное, болезненное беспокойство гнало его дальше. И везде, казалось ему, были реки с ивами по берегам, напоминающие о содеянном, и всегда попадались похожие на Элизу женщины. Только завидев ручей или девушку, схожую с ней хотя бы одной чертой лица или деталью одежды, он устремлялся к ближайшему вокзалу. Он пытался не думать об Элизе, и иногда это ему удавалось, но нервы не выдерживали любого случайного напоминания. Больше всего тревожила ужасная частота таких напоминаний. Он не мог объяснить их естественным ходом вещей.

Он часто – всякий раз внезапно и ни с того ни с сего – вспоминал Элизу такой, какой увидел ее в последний миг, когда ее противоестественно бледное и четкое лицо проступило из сумерек. Даже когда получалось ее забыть, на задворках сознания оставалось смутное тревожное чувство, что его преследуют. К тому же развилось физическое ощущение, будто он не один, будто повсюду его сопровождает некто невидимый. Поначалу Сайлен не связал это ощущение с Элизой и не подумал о ней, когда спустя время начались настоящие зрительные галлюцинации.

Сайлен понимал, что нервы сдают, и порой делал попытки взять себя в руки. Он знал, или ему когда-то сказали, что такое состояние может привести к безумию. Он прибегал к самовнушению, стараясь прогнать иррациональные страхи и образы, которые донимали его в скитаниях. Он чувствовал, что ему отчасти удается, что одержимость слабеет. Одновременно он решил, что у него портится зрение. Его стало беспокоить размытое пятнышко на самом краю поля зрения – Сайлен не мог ни рассмотреть его, ни сказать, что это, но оно преследовало его всюду, не меняя положения. Он видел его, даже лежа в темноте, словно оно испускало бледное свечение. Ему пришло в голову, что глаза портятся из-за очков, и от очков он избавился, но необъяснимое пятно не исчезало. Отчего-то – помимо естественной боязни глазных заболеваний – оно ужасно его тревожило. Но при этом он не так часто думал об Элизе, а кроме того, не так боялся рек и женщин, как раньше.

Однажды вечером в незнакомом городе, вдали от штата, который покинул, Сайлен нарочно пошел гулять к реке, поросшей по берегам деревьями. Он хотел сам себя ободрить, хотел почувствовать, что властен над старыми страхами.

Когда он подошел к воде, были еще сумерки – тот обманчивый полусвет, что так призрачно меняет пропорции и расположение вещей. И внезапно Сайлен заметил, что странное пятно теперь не на краю поля зрения, а прямо впереди. К тому же оно превратилось в человеческое лицо, только крошечное и как бы в перспективе. Но каждая черточка была видна неестественно четко и обрисована бледным свечением на фоне темной воды. То было лицо Элизы, каким Эдгар Сайлен видел его в последний раз…

Позже Сайлен не помнил, как убегал от привидения. Осознание собственных поступков утонуло в первобытных водах безрассудного ужаса. Когда Сайлен пришел в себя, трясясь, словно в малярийной лихорадке, он обнаружил, что сидит в курящем вагоне движущегося поезда. Он даже не мог вспомнить, куда едет, пока не посмотрел на зажатый в руке билет. Лица Элизы он больше не видел, но в поле зрения, как и раньше, маячило размытое пятно – пожалуй, чуть дальше от края.

В течение нескольких дней изображение становилось четким лишь в сумерках. Но оно все время двигалось ближе к центру. Затем Сайлен начал видеть лицо в разное время дня, а также ночью. Оно всегда бледно светилось, оно было бесплотным, оно не имело тела, как на фотоснимке при двойной экспозиции. Но четкость деталей была аномальной: даже на большом расстоянии, где оно держалось много дней, он различал расширенные от ужаса глаза, приоткрытые губы и синюшные следы собственных пальцев на белом горле. Лицо являлось ему на улице, в поездах, в ресторанах и гостиничных вестибюлях, оно заслоняло от него прохожих, он видел это лицо в листве деревьев и у актеров в спектаклях или кино, куда ходил, надеясь на время отвлечься. Но сперва оно преследовало его не постоянно, появляясь и исчезая непредсказуемо, и каждый раз вселяло в него парализующий ужас, который успевал слегка рассеяться к следующему явлению.