Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 87)

Морли (или Матла) мог бы вспомнить миллион вещей; вызвать в памяти простые, но удивительные события своей прежней жизни на Му, традиции и историю обширного континента. Однако сейчас в его сознании почти не осталось места ни для чего, кроме драмы, которой предстояло развернуться этой ночью. Давным-давно (он забыл, насколько давно) его избрали для ужасной чести, но в ожидании неизбежного сердце дрогнуло, и он сбежал. Сегодня, впрочем, сбегать он не собирался. Священный религиозный трепет, смешанный со страхом, направлял его шаги к храму богини.

По дороге он с удивлением заметил, что на нем одежда. Чего ради он вырядился в эти уродливые и неподобающие тряпки? Он принялся стаскивать их с себя. Роль, предназначенная ему жрецами, исполнялась нагишом.

Он слышал мягкий ропот голосов, видел разноцветные одеяния и блестящие янтарные тела, мелькавшие среди архаичной растительности. Жрецы и верующие тянулись к храму.

Возбуждение росло, восторг и мистическое волнение усиливались, чем ближе к храму подходил он сам. Все существо Матлы заполнил суеверный трепет древнего человека, благоговение пополам с ужасом перед необъяснимыми силами природы. С дрожью он всматривался в лунный диск, поднимавшийся по небу все выше, и различал на нем черты божества, одновременно доброго и злого.

Наконец он оказался перед храмом, смутно белевшим над гигантскими пальмовыми листьями. Стены стояли как вкопанные, все верхние камни были на месте. Пребывание здесь вместе с Торвеем представлялось Матле смутным горячечным бредом, но другие посещения храма, когда он был Матлой, и церемонии жрецов Ралу, которые он наблюдал, всплывали в памяти как живые. Он узнавал лица, помнил ритуал, в котором примет участие. Он мыслил по преимуществу картинами, но и слова забытого наречия готовы были сорваться с уст. Фразы с легкостью выстраивались в мозгу – фразы, которые всего час назад он счел бы неразборчивым бормотанием.

Войдя в громадный храм без крыши, Матла почувствовал на себе сосредоточенный взгляд нескольких сотен глаз. Внутреннее пространство кишело людьми, мелькали их круглые лица доарийского типа, и многие из этих лиц были ему знакомы, но сейчас представляли собой вместилища мистического ужаса, черные и жуткие, как ночь. Все терялось во тьме, кроме просвета в толпе, что вел к алтарному камню; вокруг камня толпились жрецы, а на камень почти вертикально в безжалостном, ледяном величии взирала сама Ралу.

Уверенной поступью Матла двинулся вперед. Жрецы, облаченные в лунные пурпур и желтизну, приняли его в бесстрастном молчании. Пересчитав их, Матла заметил, что жрецов только шестеро. Одного недоставало. Один жрец держал большой неглубокий кубок из серебра; однако седьмой, чья рука поднимет длинный и кривой медный нож, еще не прибыл.

Как ни странно, у Торвея никак не получалось сосредоточиться на недописанной монографии об этрусских некрополях. Смутное и досадное беспокойство наконец заставило его отказаться от попыток снискать благосклонность неуступчивой музы археологии. В нарастающем раздражении, от всей души желая, чтобы это докучное и бесполезное путешествие завершилось, он вышел на палубу.

Лунный свет ослепил его сверхъестественным сиянием, и некоторое время Торвей не сознавал, что тростниковый гамак пуст. Поняв, что Морли там нет, Торвей почувствовал странную смесь тревоги и раздражения. Он был уверен, что Морли нет и в каюте. Подойдя к борту, он почти не удивился, обнаружив отсутствие лодки. Наверняка Морли отправился на свидание под Луной с разрушенным храмом; Торвей насупился: еще одно свидетельство эксцентричности и нетвердого состояния ума его нанимателя. В душе зашевелилось несвойственное ему чувство ответственности. Казалось, будто странный, смутно знакомый голос велел ему позаботиться о Морли. Пора покончить с его нездоровым и непомерным интересом к более чем сомнительному прошлому, – по крайней мере, он, Торвей, должен за этим проследить.

Торвей не стал медлить. Спустившись в кают-компанию, он велел двум матросам оторваться от игры в педро и отвезти его на берег на шлюпке. На песке, в перистой тени склоненных над водой пальм, явственно виднелась лодка, доставившая Морли на остров.

На берегу Торвей сказал матросам возвращаться на борт, ничего не объясняя. Затем по протоптанной дорожке, ведущей к храму, взобрался по склону холма.

С каждым шагом Торвей все больше удивлялся, как сильно изменилась местная растительность. Откуда взялись эти громадные папоротники и первобытные цветы? Определенно, это лунный свет искажал привычные взору пальмы и кустарники. Днем он не видел ничего подобного, и к тому же таких форм просто не существовало в природе. Понемногу Торвея охватывали сомнения. На него опустилось невыразимо пугающее ощущение, будто он вышел за пределы собственной личности, за пределы всего того, что заслуживало доверия и поддавалось пониманию. Фантастические, невыразимые мысли, чуждые порывы одолевали его под колдовским сиянием лучезарной Луны. Он содрогался под натиском пугающих и настойчивых воспоминаний, которые ему не принадлежали, немыслимых приказаний, которые ему отдавались. Что, черт возьми, на него нашло? Неужто он тоже обезумел, как Морли? Залитый лунным светом остров представлялся Торвею бездонной пучиной ночных кошмаров, в которую он провалился.

Он пытался обрести присущее ему здравомыслие, веру в то, что все вокруг материально. Затем, внезапно и ничуть этому не удивившись, перестал быть Торвеем.

Теперь он четко сознавал свою цель – священный ритуал, в котором ему предстояло исполнить пугающую, но важную роль. Назначенный час приближался; прихожане, жертва и шестеро товарищей-жрецов ждали его в древнем храме богини Ралу.

Сам, без помощи жрецов, Матла растянулся на холодном алтаре, не имея понятия, сколько еще придется так пролежать. Наконец по усилившемуся ропоту толпы он понял, что седьмой жрец прибыл.

Страх отпустил, словно теперь Матла был выше боли и земных страданий. Впрочем, с почти ощутимой ясностью, будто видел и чувствовал воочию, он знал, для чего предназначены медный нож и серебряный кубок.

Он лежал, глядя в подернутые пеленой небеса, и смутно, расфокусированно видел склонившееся над ним лицо седьмого жреца. Оно казалось ему вдвойне знакомым… но что-то ускользало из памяти. Впрочем, вспомнить он уже не пытался. Ему почудилось, будто Луна, склонившись со своего небесного пьедестала, приблизилась, чтобы осушить кубок. Ее свет был нестерпим, но Матла успел разглядеть движение ножа, пронзающего его сердце. Мгновенная боль разодрала тело, пронизывая внутренности все глубже и глубже, словно его ткани были бездонной пропастью. Затем внезапная темнота заслонила от Матлы небеса и лик богини; и все, даже боль, затянуло черной дымкой вечного ничто.

Утром Свенсен с матросами терпеливо ждали возращения Морли и Торвея. Когда те не явились и после обеда, Свенсен решил, что пора отправляться на поиски.

Он получил приказ сегодня отплыть в Сан-Франциско, но нехорошо же бросать археологов на острове.

С одним из матросов капитан погреб к берегу и там взобрался на склон к руинам. В храме без крыши не было никого, только растения пустили корни в трещинах между камнями. Впрочем, Свенсена и матроса насторожили пятна свежепролитой крови, запятнавшие большой желоб от центра алтарного камня к его краю.

Они призвали на помощь остальную команду. За день матросы успели осмотреть маленький остров целиком, но результата не достигли. Аборигены ничего не знали о местонахождении Морли и Торвея и были странно неразговорчивы, даже когда отвечали, что ничего не знают. На острове не было места, где двое археологов могли бы спрятаться, если предположить, что им в голову пришла такая странная мысль. И Свенсен с командой сдались. Не будь они лишены воображения, могли бы решить, что археологи во плоти переместились в прошлое.

Поцелуй Зораиды

Мельком оглянувшись через плечо на тенистые пригороды Дамаска и на безлюдную улицу, освещаемую тонким полумесяцем и заполненную лишь длинными прозрачными тенями, Селим спрыгнул с высокой стены в сад Абдура Али. Там цвела сирень, и чуть душный воздух был напоен пьянящим сладостным ароматом. Даже в ином саду, в ином, чужеземном городе аромат этот неизбежно напомнил бы Селиму о Зораиде, молодой жене Абдура Али. Последние две недели ночь за ночью встречался он с Зораидой среди пышной сирени и миндальных деревьев, пока ее хозяин и повелитель Абдур Али был в отъезде. И вот теперь сиреневый цвет тотчас воскрешал в памяти запах ее волос и вкус ее губ.

В саду царила тишина, нарушаемая лишь сладкозвучным лепетом фонтана; в благоуханной тьме не двигался ни единый листок, ни единый лепесток. Абдур Али уехал по неотложному делу в Алеппо, и ожидали его лишь через несколько дней, а посему слегка охладевший пыл Селима не отравляло ни малейшее беспокойство. С самого начала вся интрижка была обставлена безопасно, насколько позволяли обстоятельства: кроме Зораиды, у Абдура Али не было жен – ревнивых соперниц, которые могли бы наябедничать своему господину; как и сама Зораида, слуги и евнухи ненавидели жестокого старика-ювелира, и их даже не пришлось подкупать. Решительно все и вся благоволили юным влюбленным. Откровенно говоря, вышло даже как-то слишком легко, и Селиму уже чуточку приелись и это благоуханное счастье, и приторная любовь самой Зораиды. Возможно, сегодняшняя ночь станет последней… или завтрашняя… Есть на свете и другие женщины, не менее прекрасные, чем жена ювелира, а ведь их Селим целовал не так часто… или вообще не целовал.