Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 145)

Он помолчал и, казалось, пристально вгляделся в крылатых существ, что по-прежнему стояли бок о бок со мной. Потом снова заговорил:

– Сам я провел здесь не так много времени и не успел разузнать многого; но кое-что я все-таки выяснил; к тому же мы с Эббонли установили телепатическую связь с иными созданиями, прошедшими сквозь Пламя. Многие из них не владеют устной речью, не имеют и органов речи; и сами методы их мышления в основе своей отличаются от наших за счет принципиально иного пути развития и различных условий обитания в тех мирах, откуда они явились. Однако же мы сумели обменяться кое-какими образами… Те существа, что пришли вместе с вами, пытаются мне что-то сообщить, – прибавил он. – Похоже, что вы с ними – последние пилигримы, которым суждено было войти в Идм и достичь Внутреннего Измерения. Правители Внешних Земель объявили войну Пламени и его хранителям, оттого что столь многие их подданные повиновались манящему зову поющего фонтана и исчезли в высших сферах; ныне их воинства окружили Идм и разрушают укрепления города огненными лучами своих ходячих башен.

Я поведал ему о том, что видел. Теперь мне сделалось ясно многое, что до тех пор оставалось непонятным. Он серьезно выслушал меня, затем сказал:

– Давно уже приходилось опасаться, что рано или поздно подобная война будет начата. Во Внешних Землях бытует немало легенд о Пламени и о судьбе тех, кто подчинится его призыву; однако истина неведома никому, а догадываются о ней лишь немногие. Немало тех, кто, как и я, верит, будто в конце ждет уничтожение; и даже некоторые из тех, кто догадывается о существовании Внутреннего Измерения, ненавидят его за то, что оно манит праздных мечтателей прочь от мирской реальности. Оно рассматривается как смертоносная и вредная химера, либо поэтические грезы, либо нечто вроде опиумного забвения… Нам предстоит поведать вам еще тысячу важных вещей: и о самой внутренней сфере, и о законах и условиях бытия, которым мы подвержены ныне, после того как все составляющие нас атомы и электроны распались и перестроились заново в Пламени. Но пока что говорить об этом нет времени, ибо очень может статься, что всем нам грозит серьезная опасность: существование самого Внутреннего Измерения, а стало быть, и наше собственное, находится под угрозой из-за вражеских сил, уничтожающих Идм. Иные утверждают, что Пламя неуничтожимо, что его чистая сущность устоит перед выстрелами гнусных лучей и источник его вне досягаемости зловещих молний Внешних Владык. Однако же большинство страшатся катастрофы и ожидают, что когда Идм сровняют до скального основания, исчезнет и сам источник… Итак, по причине этой неотвратимой опасности нам не следует медлить долее. Есть путь, которым возможно проникнуть из внутренней сферы в другой, более далекий космос во второй бесконечности – космос, неведомый ни земным астрономам, ни астрономам планет подле Идма. Большинство пилигримов, пробыв тут какое-то время, отправляются затем дальше, в миры этой иной вселенной; чтобы последовать за ними, мы с Эббонли ждали только вашего прихода. Нам надобно спешить и не медлить более, а не то рок настигнет нас.

Пока он говорил, два бабочкоподобных существа, похоже, передоверив меня заботам моих товарищей-людей, взмыли ввысь в алмазном воздухе и ровными, плавными взмахами крыльев поплыли над райскими пейзажами, чьи дали терялись в сиянии. Энгарт и Эббонли встали пообок меня; один подхватил меня под руку справа, другой слева.

– Попытайтесь представить, как будто летите, – сказал Энгарт. – В здешней сфере можно летать и левитировать усилием воли; скоро вы научитесь. Однако мы будем направлять и поддерживать вас, пока вы не привыкнете к новым условиям и не сможете обходиться без помощи.

Я повиновался его наставлению и вообразил, что лечу. Я сам удивился, насколько отчетливой и правдоподобной вышла эта воображаемая картина, и еще более изумился тому факту, что она немедля воплотилась в жизнь! Почти без усилий, с тем именно чувством, какое испытываешь, летая во сне, мы трое взмыли над искрящейся самоцветами землей, легко и стремительно возносясь к небесам в мерцающем воздухе.

Любые попытки описать пережитое мною заведомо тщетны: казалось, мне открылся целый спектр новых ощущений вкупе с соответствующими им мыслесимволами, для коих нет слов в человеческой речи. Я был уже не Филип Хастейн, а нечто иное, нечто большее, более могучее и свободное, и отличался от себя прежнего не менее, чем отличалась бы личность, развившаяся под влиянием гашиша или кавы.

Сильнее всего были безграничная радость и освобождение, сопровождаемые чувством, что нужно торопиться, спешить, дабы вырваться в иные миры, где эта радость пребудет вечной и неуязвимой. Визуальные впечатления от полета над огнистыми, осиянными лесами отмечены были острым эстетическим удовольствием, настолько же сильнее обычного удовольствия, производимого приятными видами, насколько формы и краски этого мира превосходили возможности обычного зрения. Каждый из сменяющихся образов был источником подлинного экстаза; и экстаз нарастал по мере того, как весь ландшафт вновь становился ярче, наливаясь тем же ослепительным, переливчатым сиянием, в котором я узрел его впервые.

Мы вознеслись весьма высоко. Под нами простирались бессчетные мили лесного лабиринта, просторные пышные луга, роскошные изгибы холмов, здания, подобные дворцам, и воды, чистые, точно девственные озера и реки Эдема. Все это как будто трепетало и пульсировало, точно единый, живой, лучезарный, эфирный организм; и волны сияющего восторга передавались от солнца к солнцу в небесах, переполненных светом.

В полете я через некоторое время вновь заметил это частичное притухание света, это сонное, дремотное омрачение цветов, за которым последовал очередной период экстатического воссияния. Медлительный ритм этого процесса, подобный накатывающим волнам прибоя, по-видимому, соответствовал вспышкам и опаданию Пламени, которое Энгарт описывал в своем дневнике. Я немедля заподозрил, что тут есть некая связь.

Не успел я сформулировать эту идею, как обнаружил, что Энгарт заговорил. Я, впрочем, не уверен, говорил ли он на самом деле, или же его мысль, облеченную в слова, я воспринимал иным чувством, нежели телесный слух. Во всяком случае, я осознал его ответ:

– Да, вы правы. Опадание и возрастание источника и его мелодии воспринимаются во Внутреннем Измерении как затемнение и просветление всех зрительных образов.

Полет наш начал ускоряться, и я догадался, что спутники мои прилагают все душевные силы к тому, чтобы удвоить скорость. Проносящиеся под нами земли слились в сплошной водопад красок, в море текучего света; мы мчались вперед сквозь огнистый воздух, точно падающие звезды.

Я не в силах передать ни весь экстаз этого бесконечного парения, ни всю тревогу головокружительного полета прочь от неведомого рока. Но сам я никогда в жизни их не забуду – не забуду этого неизъяснимого единства и взаимопонимания, что возникло меж нами троими. Память о нем хранится в глубочайших, самых живучих клетках моего мозга.

Теперь и другие летели по обе стороны от нас, и над нами, и под нами, в переменчивом сиянии: пилигримы сокрытых миров и тайных измерений, устремившиеся, как и мы сами, к иному космосу, для которого внутренняя сфера была лишь преддверием. Существа эти своими телесными формами и атрибутами были странны и экстравагантны до чрезвычайности; однако же я не задумывался об их странности: они внушали мне те же братские чувства, какие я испытывал к Энгарту и Эббонли.

Надо сказать, что пока мы летели, мне казалось, будто два моих спутника рассказывают мне о том и об этом – передают, не ведаю, каким путем, многое из того, что успели постичь в своем новом бытии. Серьезно и упорно, как если бы времени поделиться этими сведениями оставалось очень мало, они выражали и сообщали мне идеи, каких в земных условиях я бы воспринять попросту не смог; и вещи, которые были непостижимы пятью чувствами или в абстрактных символах философской и математической мысли, делались понятны и просты, как буквы алфавита.

Однако же некоторые из этих сведений пусть грубо и приближенно, но поддаются передаче и переводу на человеческий язык. Мне рассказывали о постепенной инициации и интеграции в жизнь нового измерения, о том, какие способности обретает неофит за время своей адаптации, о разнообразных потаенных эстетических радостях, испытываемых благодаря смешению и умножению всех видов восприятия: о контроле, приобретаемом над силами природы и самой материей, так что становится возможно ткать одеяния и возводить здания единственно усилием воли.

Узнал я также и о законах, которым предстоит управлять нашим переходом в дальнейший космос, и о том, что переход этот труден и опасен для всякого, кто не прожил должного срока во Внутреннем Измерении. Поведали мне и о том, что в здешнее измерение из высшего космоса возвратиться уже невозможно, как нельзя вернуться сквозь Пламя обратно в Идм.

Энгарт и Эббонли, как они мне сказали, провели во Внутреннем Измерении довольно времени и были готовы вступить в запредельные миры; они полагали, что и я тоже сумею вырваться благодаря их помощи, хотя и не успел еще достаточно развить чувство космического равновесия, чтобы в одиночку вступить на межсферический путь, под которым подстерегают ужасные пропасти.