Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 142)

Место это дышало жутковатым, угрюмым одиночеством, как будто им уже овладела нечеловеческая беспредельность. Незапертая дверь просела внутрь под натиском зимних сугробов, за порог намело еловых иголок, и неметеный пол был весь ими устлан. И каким-то образом – не знаю почему, – едва я там очутился, странная повесть сделалась для меня более реальной и более достойной доверия, как если бы хижина хранила некую сокровенную причастность всему, что произошло с ее автором.

Эта таинственная связь сделалась еще прочней, когда я отправился на сам Кратер-Ридж разыскивать среди псевдовулканических осыпей, тянущихся на многие мили, те два валуна, столь узнаваемо описанные Энгартом как подобия оснований разрушенных колонн.

Многие из моих читателей, несомненно, помнят его описание Кратер-Риджа, так что нет необходимости вдаваться в ненужные подробности, за исключением тех, что касаются моих собственных похождений.

Я пошел тропой, ведущей на север, которой, очевидно, ходил и Энгарт, покидая хижину, и, пытаясь повторить его блуждания, тщательно прочесал длинный, пустынный склон из конца в конец, из стороны в сторону, поскольку Энгарт не указал точно, где находятся валуны. Проведя подобным образом два утра и так ничего и не достигнув, я уже почти готов был оставить поиски и забыть об этих странных, скользковатых, зеленовато-серых обломках колонн, сочтя все это одной из самых экстравагантных и обманчивых выдумок Энгарта.

Должно быть, то самое неопределенное, но неотвязное наитие, о котором я уже говорил, заставило меня на третье утро продолжить поиски. И на этот раз, снова и снова пройдя вдоль и поперек по вершине и мучительно попетляв туда-сюда среди кишащих цикадами кустов смородины и зарослей горных подсолнухов на пыльных склонах, я наконец наткнулся на открытую круглую, окруженную валунами площадку, которая была мне совершенно незнакома и которую я каким-то образом миновал во время своих предшествующих блужданий. О ней и писал Энгарт; с несказанным трепетом увидел я два округлых, изъеденных временем валуна, что стояли в центре круга.

Подходя ближе к этим занятным камням, чтобы их осмотреть, я, кажется, немного дрожал. Я склонился к ним, однако не рискнул войти в голое каменистое пространство между ними. Я коснулся рукой одного валуна и ощутил сверхъестественную гладкость, а еще прохладу – необъяснимую, поскольку и сами камни, и почва вокруг часами калились на беспощадном августовском солнце.

В эту минуту я окончательно убедился, что повесть Энгарта – не простая побасенка. Отчего я сделался так в этом уверен – не могу сказать, не знаю. Но мне показалось, что я стою на пороге иномирной тайны, на краю неизведанных бездн; и я окинул взглядом знакомые долины и горы Сьерры-Невады, дивясь тому, что они сохраняют свои привычные очертания и до сих пор нимало не изменились от соприкосновения с чуждыми мирами, ничуть не тронуты светоносным великолепием таинственных измерений.

Будучи убежден, что и в самом деле отыскал врата меж мирами, я сподвигся на странные размышления. Что же это за иная сфера, куда попал мой друг, и где она находится? Где-нибудь поблизости, как потайная комната в здании космоса? Или же в реальности она пребывает на астрономическом расстоянии, за миллионы или миллиарды световых лет отсюда, на планете какой-нибудь удаленной галактики? В конце концов, о подлинной природе космического пространства мы не знаем ничего или почти ничего: быть может, бесконечность каким-то образом (каким – мы и вообразить не можем) сгибается и сминается, образуя пространственные складки и сборки, соединенные короткими прямыми путями, где расстояние до Альгениба или Альдебарана – всего один шаг. А может статься, что и сама бесконечность – не одна. Пространственная «брешь», в которую провалился Энгарт, вполне может быть чем-то вроде сверхизмерения, сокращающего космические расстояния и соединяющего вселенную со вселенной.

Однако именно из-за уверенности, что я обрел межпространственный портал и смогу последовать за Энгартом и Эббонли, если пожелаю, я не торопился проводить этот эксперимент, памятуя о таинственной опасности и неодолимом соблазне, который одолел их. Да, меня снедало любопытство, распаленное воображением, алчная, чуть ли не болезненная жажда узреть чудеса того экзотического мира; и тем не менее я вовсе не собирался пасть жертвой дурманящих чар и опиумоподобной власти Поющего Пламени.

Я долго стоял, созерцая странные валуны и голый, усыпанный щебенкой пятачок, через который отворялся доступ в неведомое. И в конце концов удалился, приняв решение отложить путешествие до завтрашнего утра. Если вспомнить странную и жуткую участь, навстречу которой так охотно шагнули остальные, – что ж, сознаюсь, мне было страшно. А с другой стороны, меня подталкивало то роковое искушение, что заманивает исследователя в опасные дали… а быть может, и не только оно.

Я дурно спал в ту ночь; мои нервы и мозг были чересчур возбуждены неопределенными, жгучими предчувствиями, мыслями о полупредвиденных опасностях, красотах и просторах. На следующее утро, в самую раннюю рань, когда солнце еще касалось пиков Сьерры-Невады, я вернулся на Кратер-Ридж.

При мне был большой охотничий нож и револьвер Кольта, патронташ, набитый патронами, а также вещмешок с сэндвичами и термосом с кофе. Прежде чем пуститься в путь, я туго заткнул уши ватой, пропитанной новым анестетиком, мягким, но эффективным, который должен был сделать меня совершенно глухим на много часов. Я решил, что таким образом стану неуязвим для деморализующей музыки огненного фонтана.

Я окинул взглядом гористый пейзаж с его разнообразными видами, гадая, увижу ли его снова. А потом решительно, однако же не без дрожи, внутренне ежась, словно человек, ступающий с обрыва в бездонную пропасть, шагнул в пространство между зеленовато-серыми валунами.

В общем и целом ощущения мои совпадали с тем, что описывал в своем дневнике Энгарт. Казалось, чернота и безграничная пустота сомкнулись вокруг меня головокружительным вихрем, подобно порыву ветра или водовороту; я летел все вниз, вниз, кружась по спирали, и сколько времени прошло в этом падении, я так и не понял. Я задыхался, не в силах толком вдохнуть в ледяном, безвоздушном вакууме, от которого я застыл весь до мозга костей. Я чувствовал, что еще секунда – и я потеряю сознание и рухну в новую пропасть, гибели или забытья.

Но тут что-то остановило мое падение, и я обнаружил, что стою на ногах, хотя некоторое время меня терзали странные сомнения, как именно я стою, вертикально, горизонтально или же под углом к той твердой поверхности, с которой повстречались мои ступни.

Потом чернота развеялась – медленно, как рассеивающееся облако, – и я увидел склон, поросший фиолетовой травой, ряды неправильных монолитов, уходящие вниз оттуда, где я стоял, и зеленовато-серые колонны рядом со мной, и титанический, взмывающий к небу город из красного камня, что нависал над высокой, красочной растительностью равнины.

Все примерно так и было, как описывал Энгарт; но уже тогда я заметил отличия, которые не сразу бросались в глаза и которые трудно было описать четко, – те отличия в деталях пейзажа и погоды, к которым его рассказ меня не готовил. Однако в тот момент я был слишком выведен из равновесия и поглощен увиденным, чтобы хотя бы задуматься о сути этих отличий.

Глядя на город с его громоздящимися ярусами укреплений и множеством нависающих шпилей, я ощутил незримые нити, подспудно влекущие туда; меня охватило неудержимое стремление постичь тайны, сокрытые за массивными стенами, среди мириад зданий. Мгновением позже мой взгляд устремился к далекому горизонту, к противоположному краю равнины, словно бы привлеченный неким соперничающим побуждением, природа и происхождение которого оставались неясны.

Должно быть, именно оттого, что по рассказам моего друга у меня сложилось такое четкое и отчетливое представление о том, как выглядят эти места, я был удивлен и даже слегка встревожен, словно бы произошло нечто неправильное или неуместное, когда увидел вдали сияющие башни того, что казалось еще одним городом – городом, о котором Энгарт не упоминал. Башни громоздились плотными рядами, тянулись на много миль, образуя любопытную структуру, подобную арке, и резко выделялись на фоне чернеющих туч, что восставали позади них и растекались по сияющему янтарному небу угрюмыми паутинами и зловещими расползающимися прядями.

От этих далеких, сверкающих шпилей словно бы исходили смутное беспокойство и отторжение, в то время как к башням ближнего города меня, напротив, влекло. Я видел, как белые шпили трепещут и вспыхивают каким-то злым светом, точно живые, шевелящиеся твари, – я предположил, что это некий обман зрения, связанный с преломлением лучей в атмосфере. И тут вдруг черная туча позади них на миг полыхнула тусклым, яростным багрянцем, всей своей массой, и даже тянущиеся через небо паутины и щупальца обратились в пылающие огненные нити.

Багряный свет потускнел, туча вновь недвижно клубилась, как и прежде. Однако же на многих из стоящих впереди башен взметнулись языки алого и фиолетового пламени, будто вскинутые пики на лоне раскинувшейся внизу равнины, – вознеслись и пылали так не менее минуты, медленно распространяясь вширь, пока не потухли. В пространстве меж башен я видел теперь множество светящихся, мельтешащих частиц, точно воинство сражающихся атомов, и поневоле задался вопросом, не живые ли это существа, часом. Если бы эта идея не казалась столь фантастической, я даже мог бы поклясться, что дальний город уже сдвинулся, направляясь к тому, другому, что стоял на равнине.