Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 139)

Однако, когда строительство закончилось, к горгульям Блеза Рейнара, несмотря на потоки ожесточенной критики, постепенно привыкли, как и к облику нового собора в целом, и вскоре почти перестали их замечать. Злословие сошло на нет, а сам камнерез, хоть горожане и продолжали коситься на него недружелюбно, нашел новую работу – не без помощи разбирающихся в искусстве покровителей. Он так и оставался в Вионе, где ухаживал, хотя и без зримого успеха, за дочерью трактирщика, некой Николеттой Вильом, в которую, как говорят, был влюблен еще до отъезда, на свой лад – скрытно и угрюмо.

Но сам Рейнар не забыл горгулий. Часто, проходя мимо величественной громады собора, он поглядывал на них с тайной гордостью, которую и сам вряд ли смог бы объяснить. Казалось, они имеют для него особое, мистическое значение, олицетворяя смутный, но приятный триумф.

Если бы его спросили о причинах этой гордости, он ответил бы, что гордится искусной работой. Он не сказал бы, а может, и сам не подозревал, что в одной из горгулий воплотил всю мучительную злобу и обиду на несправедливость жителей Виона, которые всегда ненавидели его, и водрузил свое творение на крышу собора, откуда оно должно было вечно пугать суетящихся внизу горожан. Вероятно, не догадывался он и о том, что во второй горгулье выразил свою дьявольскую страсть к Николетте – страсть угрюмую и необыкновенно упорную, совершенно отличную в этом отношении от обычных животных порывов личности столь низменной, каковую представлял из себя Рейнар, страсть, которая после многолетних скитаний вновь привела его в ненавистный город его юности.

Камнерезу даже больше, чем его хулителям, горгульи казались одушевленными и разумными существами, живущими собственной жизнью. И более всего они выглядели живыми, когда лето уходило и на Вион надвигались осенние дожди. Сточные желоба на крыше собора переполнялись, и, когда на городские улицы начинали низвергаться потоки дождевой воды, казалось, что из разверстых пастей горгулий ручьями изливается пенная слюна, порождение злобной ярости и нечистой похоти.

В то время, в 1138 году от Рождества Христова, Вион был главным городом провинции Аверуань. С двух сторон глухие леса, о которых рассказывали много диковинного, населяя их оборотнями и призраками, подступали так близко к городским стенам, что тень от них на закате достигала городских ворот. С двух других сторон расстилались возделанные поля, неторопливо катили свои воды речки и ручьи, петлявшие меж ив и тополей, а дороги вели через равнины, мимо замков благородных сеньоров, в далекие земли, лежавшие за пределами Аверуани.

Сам город процветал; недобрая слава окрестных лесов никогда не бросала на него свою тень. Его издавна освящало присутствие двух женских и одного мужского монастыря, и теперь, когда строительство долгожданного собора завершилось, горожане считали, что Виону гарантировано заступничество святых, а демоны, вампиры и инкубы будут обходить стороной его пользующиеся покровительством свыше пределы еще усерднее прежнего.

Разумеется, как и во всех средневековых городах, в Вионе время от времени обнаруживались случаи колдовства или одержимости бесами, а пару раз добродетельных жителей города совращали бессовестные суккубы. Впрочем, в мире, где дьявол с его происками никогда не дремал, подобное никого не удивляло. Однако ужасающих событий, которые произошли на излете осени того года, когда было закончено строительство собора, предвидеть не мог никто.

Первое ужасное событие произошло по соседству с собором, в тени, можно сказать, священных стен, что было особенно кощунственно и совсем уж непостижимо.

Двое горожан, почтенный портной по имени Гийом Маспье и столь же уважаемый бондарь Жером Мацаль, возвращались домой поздним ноябрьским вечером, добросовестно перепробовав все красные и белые аверуанские вина в нескольких трактирах. Если верить словам Маспье, который один выжил, чтобы поведать обо всем, они проходили по соборной площади и рассматривали заслоняющую звезды громаду собора, когда летающее чудище, черное, как сажа преисподней, спикировало с неба и набросилось на Жерома. Оно сбило беднягу с ног взмахами могучих крыльев и вцепилось в него зубами и когтями.

Маспье был не в состоянии подробно описать чудовище, ибо мало что разглядел в темноте неосвещенной площади, и к тому же судьба его товарища, повергнутого наземь жуткой тварью, которая с рычанием рвала ему горло, отбила у Маспье всякое желание задержаться на месте происшествия. Он бежал без оглядки со всей прытью, на какую был способен, до самого дома священника за много кварталов от соборной площади, где и поведал о своем приключении, то и дело вздрагивая и заикаясь.

Вооружившись святой водой и кропилом, в сопровождении толпы горожан, несущих факелы, дубины и алебарды, священник последовал за Маспье на место трагедии, где они и нашли растерзанное тело Мацаля. Лицо его было чудовищно обезображено, горло и грудь изодраны когтями. В ту ночь никто больше не видел чудовища, но насмерть перепуганные горожане разошлись по домам в убеждении, что выходец из преисподней посетил их город и, возможно, решил здесь поселиться.

Наутро, когда весть о ночном происшествии облетела весь Вион, сея ужас, священники прошли повсюду с ладаном и святой водой, окропив все пороги домов и все общественные места, но старания их оказались напрасны, ибо злой дух был рядом и на следующую же ночь снова вышел на охоту.

В узком переулке тварь напала на двух достойных горожан, мгновенно умертвив одного и вцепившись в другого сзади, когда тот попытался убежать. Пронзительные крики беспомощных жертв и утробное рычание демона слышали люди в близлежащих домах. Те, у кого хватило храбрости выглянуть в окно, видели, как мерзкая тварь улетала, заслоняя уродливыми черными крыльями осенние звезды, когда грозно парила выше городских крыш.

После этого происшествия очень немногие отваживались выходить на улицу по ночам, да и то лишь в случае крайней и безотлагательной необходимости и вооруженными группами, с факелами в руках, рассчитывая таким образом отпугнуть демона, которого они считали созданием тьмы, в силу природы своей боящимся огня и света. Но чудовище продолжало со сверхъестественной дерзостью нападать на достойных горожан, не обращая на факелы ни малейшего внимания или взмахами широких крыльев поднимая зловонный ветер, который их гасил.

Казалось, им движет смертельная ненависть, ибо люди, на которых оно нападало, были не просто убиты, но чудовищно изувечены или разорваны его зубами и когтями на бесчисленные клочки. Те же, кому посчастливилось остаться в живых, описывали чудище по-разному и довольно неопределенно, сходясь лишь в том, что у него была звериная голова и огромные птичьи крылья. Знатоки демонологии утверждали, что это был Модо, дух убийства; другие полагали, что это кто-то из приближенных Сатаны, быть может, Амаймон или Аластор, озлобленные до безумия непоколебимой верностью Христу в благочестивом Вионе.

Вскоре эти сатанинские налеты и нападения, которые происходили все чаще и чаще, погрузили город в такой ужас, в такую липкую, клубящуюся, всепоглощающую мглу суеверий и предрассудков, что для описания ее в современном языке не найдется подходящих слов. Даже при свете дня обывателям мерещились в небе огромные кожистые крылья кошмарного чудовища; страх проникал повсюду, словно моровое поветрие. Горожане выходили на улицу, дрожа и крестясь, и даже сам архиепископ, как и подчиненные ему священнослужители, признавался в своей неспособности справиться с распоясавшимся злом. В Рим отправили гонца, который должен был привезти воду, специально освященную самим папой. Лишь это средство считалось достаточно могущественным, чтобы спасти Вион от кошмарного гостя.

Тем временем ужас нарастал, приближаясь к своей кульминации. Однажды вечером, примерно в середине ноября, настоятель францисканского монастыря, покинувший келью, чтобы соборовать умирающего друга, был настигнут чудовищем прямо на пороге дома, куда направлялся, и умерщвлен столь же варварски, как и остальные жертвы.

К этому гнусному деянию вскоре прибавилось новое немыслимое кощунство. На следующую же ночь, когда растерзанное тело аббата было выставлено в соборе, шла заупокойная месса, горели свечи, демон ворвался в высокий неф через открытые двери. Затушив свечи взмахами черных, как сажа, крыльев, он поволок прочь троих священников, чтобы зверски растерзать в наступившем мраке.

Каждый теперь ощущал грозный натиск сил Зла, которые задались целью сокрушить христианскую стойкость вионцев. Среди всеобщей растерянности, хаоса и упадка морального духа, которые последовали за этим новым чудовищным зверством, не заставил себя ждать и прискорбный всплеск человеческих злодеяний: убийства, грабежи и воровство уже, казалось, никого не удивляли. Множество новоявленных сатанистов служили черные мессы в окрестных лесах и тайных капищах.

В самый разгар смятения и неразберихи по Виону пошли слухи, что в городе появился второй демон, что первое чудище нашло себе товарища – не менее уродливого и зловещего духа распутства и похоти, который преследовал только женщин. Это создание до истерики напугало нескольких дам, девиц и служанок, подглядывая в окна их спален, а к другим, вынужденным по какой-то надобности в ночное время перемещаться между домами, пыталось подкатить с непристойными гримасами и похотливыми ужимками, преувеличенно громко хлопая перепончатыми крыльями.