Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 132)

– Именно то, что сказал. Ты тщишься описать потустороннее и сверхъестественное, не имея о нем даже элементарных сведений из первых рук. Много лет назад я пытался делать то же самое в скульптуре, ничего не зная, и ты, несомненно, помнишь, какая посредственность у меня выходила. Но с тех пор я навидался таких видов, какие тебе и не снились.

– Звучит так, будто ты заключил, например, пресловутую сделку с дьяволом, – заметил я, неубедительно и принужденно изображая легкомыслие.

Глаза Киприана слегка сузились, и в них промелькнуло странное выражение.

– Что я знаю, то знаю. Не важно, как и откуда. Мир, в котором мы живем, не единственный, и некоторые другие лежат к нам гораздо ближе, чем ты полагаешь. Границы видимого и невидимого иногда пересекаются.

Вспомнив омерзительный призрак, я разволновался необычайно. Еще час назад я счел бы слова Киприана пустым разглагольствованием, но теперь они полнились зловещим и пугающим смыслом.

– С чего ты взял, что у меня нет подобного опыта? – спросил я.

– Ничто в твоих рассказах его не выдает – в них нет никакой фактуры или личного опыта. Все они явно высосаны из пальца. Если бы ты хоть раз поспорил с привидением, увидел гуля за едой, поборолся с инкубом или подставил шею вампиру, ты мог бы достичь подлинного мастерства в искусстве создания образов и придать своим рассказам колорита.

По довольно очевидным, надо полагать, причинам я не собирался никому рассказывать о невероятном событии, которое произошло со мной у Тоулмана. Но сейчас я вдруг принялся описывать этот призрак, хотя желание опровергнуть диатрибу Киприана боролось во мне с ошеломительным леденящим ужасом.

Он слушал меня с непроницаемым видом, как будто мысли его были где-то далеко. Когда я закончил свой рассказ, он произнес:

– А у тебя больше способностей, чем я подозревал. Может быть, твое видение походило на одного из этих?

И он снял дерюгу с закутанных фигур посреди студии.

Пораженный явившимся мне зрелищем, я с криком отшатнулся. Передо мной чудовищным полукругом возвышались семь созданий, точно слепленных с того страшилища, которое предстало моим глазам за альбомом Гойи. Даже в тех, что еще были бесформенными или незавершенными, Киприан с нечеловеческим мастерством смог передать эту своеобразную смесь первобытного бесстыдства и посмертного разложения, печатью которой был отмечен мой призрак. Окружив съежившуюся обнаженную девушку, семеро чудовищ тянули к ней свои омерзительные гиеньи когти. На лице несчастной был написан абсолютный, жуткий, безумный ужас, столь же невыносимый, сколь и голодное предвкушение пускавших слюни чудищ. Скульптура была шедевром в своей совершенной силе и технике, но шедевр этот возбуждал скорее отвращение, нежели восхищение. После моих недавних переживаний она перепугала меня неописуемо. Казалось, из привычного, знакомого мира я забрел в страну омерзительных тайн, чудовищной и неестественной опасности.

Неодолимо завороженный этой гнусной скульптурой, я не мог отвести глаз. Наконец я повернулся к Киприану. Тот разглядывал меня с загадочным выражением, в котором я уловил тень злорадства.

– Как тебе мои милашки? – поинтересовался он. – Я собираюсь назвать композицию «Охотники из Запределья».

Не успел я ответить, как из-за китайской ширмы неожиданно показалась женщина. С нее Киприан и лепил девушку в центре неоконченной группы – это было очевидно. Должно быть, все это время она одевалась и теперь собиралась уходить: на ней был английский костюм и элегантная шляпка без полей. Эта девушка была очень красива смуглой, какой-то немного романской красотой, но губы ее были печально и неприязненно сжаты, а широко расставленные ясные глаза, когда она взглянула на нас с Киприаном и открытую статую, показались мне двумя колодцами странного ужаса.

Меня Киприан не представил. Они негромко беседовали о чем-то минуту или две. Я разобрал не больше половины, однако сделал вывод, что они договариваются о следующем сеансе. В голосе девушки слышались испуганная мольба пополам с почти материнской заботой, а Киприан, казалось, то ли возражал, то ли увещевал ее. Наконец она вышла, бросив на меня странный просящий взгляд, смысл которого я мог предположить, но не мог постичь.

– Это Марта, – спохватился Киприан. – Она наполовину ирландка, наполовину итальянка. Хорошая натурщица, но, кажется, моя новая скульптура немного ее нервирует.

Он отрывисто рассмеялся, и смех его показался мне безрадостным и неприятным, точно кашель колдуна.

– Во имя Господа, чем ты тут занимаешься? – взорвался я. – Что это все значит? Неужели такая гадость действительно существует где-то на земле или в аду?

Он зло и хитро рассмеялся и мгновенно стал уклончивым.

– Все может существовать в бесчисленных измерениях бескрайней вселенной. Все может быть реальным – или нереальным. Кто знает? Не мне судить. Разбирайся сам, если можешь, – здесь раздолье для предположений и даже, может быть, не только предположений.

И он немедленно сменил тему. Я был сбит с толку и озадачен, ум мой мучительно метался в поисках объяснения, нервы совершенно расшатала вся эта мрачная загадочность – и я прекратил расспросы. Желание покинуть студию сделалось почти непреодолимым и превратилось в безумную, всепоглощающую панику, побуждавшую меня сломя голову выскочить из комнаты и броситься вниз по ступеням в безопасную уютную повседневность улицы двадцатого века. Мне казалось, что лучи, проникавшие сквозь стеклянную крышу, исходят не от солнца, но от некоего темного светила; что комната затянута нечистой паутиной тени там, где теней не могло быть физически; и что каменные дьяволы, бронзовые ламии, терракотовые сатиры и глиняные горгульи как будто успели каким-то непонятным образом размножиться и вот-вот наполнятся губительной жизнью.

Едва понимая, что́ говорю, я еще некоторое время продолжал беседовать с Киприаном. Затем, сославшись на выдуманную встречу со знакомым за ланчем и неуверенно пообещав заглянуть еще раз перед отъездом из Сан-Франциско, я ушел.

К удивлению моему, натурщица Киприана стояла в холле на первом этаже, у подножия лестницы. По ее поведению и первым же произнесенным словам стало очевидно, что она поджидала меня.

– Вы же мистер Филипп Хастейн, верно? – спросила она пылко и взволнованно. – Я Марта Фицджеральд. Киприан часто упоминал в разговорах ваше имя, и я думаю, что он очень вас ценит… Возможно, вы примете меня за сумасшедшую, – продолжала она, – но мне нужно с вами поговорить. Я больше не могу вынести того, что здесь происходит, и я бы отказалась появляться в этом доме, если бы не… если бы Киприан не был мне так дорог. Я не знаю, что произошло, но он совершенно переменился. То, что он делает, ужасно – вы не представляете, как это пугает меня. Его скульптуры с каждым разом все кошмарней и отвратительней. Фу! Эти слюнявые, мертвенно-серые чудища в его новой композиции – я едва могу находиться с ними в одной комнате. Не дело это – изображать такие вещи. Разве вам не кажется, что они ужасны, мистер Хастейн? Они как будто вырвались из ада и внушают вам, что этот ад где-то неподалеку. Даже… даже воображать такое – дурно и грешно, и лучше бы Киприан остановился. Я боюсь, что с ним – с его рассудком – что-нибудь случится, если он будет продолжать. И я тоже сойду с ума, если мне придется все время их видеть. Боже мой! Кто угодно свихнулся бы в этой студии.

Она запнулась и как-то замялась. Потом:

– Не могли бы вы что-нибудь сделать, мистер Хастейн? Не могли бы вы поговорить с ним, объяснить, как дурно он поступает и как это опасно для его рассудка? Вы, мне кажется, имеете большое влияние на Киприана – вы ведь родственники, верно? И он считает вас очень умным. Я никогда не стала бы вас просить, если бы мне не довелось увидеть слишком много такого, чего быть не должно. И я не стала бы вас тревожить, если бы могла обратиться к кому-нибудь еще. Весь этот год Киприан безвылазно просидел в этой ужасной мастерской и почти ни с кем не общался. Вы первый, кого он пригласил взглянуть на свои новые скульптуры. Он хочет, чтобы они стали полной неожиданностью для критиков и публики, когда он устроит свою следующую выставку… Вы ведь поговорите с Киприаном, мистер Хастейн? Я никак не могу его остановить. Он, похоже, в восторге от этих его безумных страшилищ. И только смеется надо мной, когда я пытаюсь его предостеречь. Однако мне кажется, что порой эти твари немного действуют ему на нервы, что он начинает бояться… своей собственной болезненной фантазии. Может, он вас послушает.

Если еще что-то и было нужно, чтобы окончательно меня добить, отчаянной мольбы девушки и ее неясных мрачных намеков вполне хватило. Я отчетливо видел, что она любит Киприана, безумно беспокоится за него и панически боится – в противном случае она не бросилась бы с такой просьбой к совершенному незнакомцу.

– Но я не имею никакого влияния на Киприана, – возразил я, как-то странно смутившись. – В любом случае, что я ему скажу? Чем бы он ни занимался, это его дело, не мое. Его скульптуры превосходны: я никогда не видел ничего сильнее – в своем роде. Как я посоветую ему бросить? Я не смогу привести ни одного разумного довода, и он просто выставит меня вон, весело хохоча. Художник имеет право выбирать сюжеты, даже если черпает их из самых нижних кругов чистилища или царства мертвых.