Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 134)

Он помолчал, больным взглядом безнадежно уставившись в пол. Затем произнес:

– Это было ужасно, Филипп, и я никогда себе не прощу, что связался с этими тварями. Я, верно, был не в себе, но я всегда мечтал создать что-то действительно стоящее в стиле гротеска, мистики и макабра. В мой нудный период ты этого, вероятно, и не подозревал, но я испытывал подлинную тягу к таким вещам. Я хотел стать в скульптуре тем, кем По, Лавкрафт и Бодлер стали в литературе, а Ропс и Гойя – в изобразительном искусстве… Вот что привело меня к потустороннему, когда я осознал свою ограниченность. Я понял, что, прежде чем изображать обитателей незримых миров, мне необходимо увидеть их своими глазами. Я этого хотел, я жаждал этой силы воображения и воплощения больше всего на свете. И однажды я обнаружил, что обладаю даром вызывать незримое… Магия в обычном смысле этого слова здесь ни при чем – я не использовал ни заклинаний, ни магических кругов, ни пентаграмм и горящей смолы из старинных колдовских книг. В сущности, то была всего лишь сила воли, думается мне, – воли прозревать дьявольское, вызывать неизмеримое зло и потусторонние силы, населяющие иные планы бытия или незримо переплетенные с человеческим миром… Ты и представить себе не можешь, что я видел, Филипп. Эти мои статуи – эти дьяволы, вампиры, ламии, сатиры – все они были изваяны с натуры или, во всяком случае, по свежим воспоминаниям. Я так понимаю, их оригиналы суть то, что оккультисты именуют элементалями. Есть бесконечные миры, соприкасающиеся с нашим или сосуществующие с ним, где обитают такие твари. Там живут все создания из мифов и сказок, все фамильяры, вызываемые колдунами… Я стал их повелителем, я собирал с них дань по воле моей… Затем из измерения, что, должно быть, находится ниже прочих, ниже надира преисподней, я вызвал безымянных тварей, которые позировали мне для этой скульптурной группы… Не знаю, что они собой представляют, но у меня есть кое-какие предположения. Они отвратительны, как черви, пожирающие грешников в аду, злобны, как гарпии, с их клыков сочится ядовитая слюна голода, который невозможно ни описать, ни даже вообразить. Но я был уверен, что вне пределов своего мира они бессильны, и лишь смеялся над ними, когда они пытались заманить меня туда, хотя временами меня бросало в дрожь от этого их змеиного мысленного зова. Словно мягкие, невидимые, зыбкие руки пытаются затянуть тебя с твердого берега в бездонную трясину… Они охотники – в этом я уверен, охотники из Запределья. Один Бог ведает, что они сделают с Мартой теперь, когда она в их власти. Этот бескрайний, вязкий, отравленный миазмами мир, куда они забрали ее, гораздо страшнее всего, что могло бы прийти в голову самому Сатане. Возможно, даже там они не смогут причинить вред ее телу. Но им нужны не тела – не ради человеческой плоти они тянут свои омерзительные когти, разевают ужасные пасти и пускают зловонную слюну. Самый разум и душа – вот что служит им пищей: эти создания терзают потерявших рассудок мужчин и женщин, пожирают бесплотные души, выпавшие из круговорота перевоплощений и лишившиеся возможности родиться заново… Одна мысль о том, что Марта в их власти, хуже всякого сумасшествия. Она любила меня, и я тоже любил ее, хотя мне не хватало ума это понять, ибо я был ослеплен своим низким, гибельным стремлением и нечестивым эгоизмом. Она ужасно боялась за меня, и я полагаю, что она отдалась в руки этих тварей по доброй воле. Наверное, подумала, что они оставят меня в покое, если найдут себе другую добычу.

Киприан умолк и принялся лихорадочно расхаживать по комнате. Его запавшие глаза горели мукой, как будто механический пересказ того, что произошло, вновь воскресил его подавленный разум. Я же, в полном смятении от его чудовищной повести, ничего не мог сказать и только молча стоял и смотрел в его искаженное страданием лицо.

Внезапно в этом лице отразилось потрясение, мгновенно сменившееся радостью. Я проследил за его взглядом и увидел, что посреди комнаты стоит Марта. Она была обнажена, если не считать испанской шали, в которой, видимо, позировала. В чертах ее, напоминавших лик мраморного ангела на надгробии, не осталось ни кровинки, а широко открытые глаза были пусты, точно из нее высосали всю жизнь, все эмоции и воспоминания, и даже печать пережитого ужаса не лежала на этом смертельно бледном челе. То было лицо живого мертвеца, бездушная маска полного идиотизма, и, когда Киприан шагнул к ней, радость в его глазах померкла.

Заключив ее в объятья, он обратился к ней с отчаянной, щемящей нежностью, со словами утешения и успокоения. Она не отвечала, и ничто в ее облике не говорило о том, что она нас узнает или хотя бы слышит: девушка смотрела сквозь Киприана бессмысленными глазами, в которых дневной свет и тьма, пустое место и лицо возлюбленного отныне и навсегда ничем не отличались друг от друга. В этот миг мы оба поняли, что никогда больше она не откликнется ни на человеческий голос, ни на любовь, ни на ужас; что она подобна пустому савану, все еще сохраняющему очертания того, чье тело во мраке склепа сожрали могильные черви. Она ничего не смогла бы нам рассказать о зловонной преисподней, в которой побывала, о беспредельном царстве тьмы, кишащем отвратительными призраками, ибо агония ее завершилась чудовищным милосердием полного забвения.

Наткнувшись на взор ее широко раскрытых невидящих глаз, я замер, словно взглянул в лицо Медузы Горгоны. И вдруг позади нее, где возвышалось полчище высеченных из камня дьяволов и ламий, комната разверзлась, стены и пол как будто растворились в бескрайней бурлящей бездне, дышавшей пагубными испарениями, в которых статуи с омерзительной двусмысленностью мимолетно сплетались с кровожадными лицами и искаженными голодом расплывчатыми тенями, что дьявольским смерчем из Злых Щелей, восьмого круга ада, потянулись к нам из своего чистилища за пределами всех измерений. Силуэт Марты, ледяным изваянием смерти и тишины застывшей в объятиях Киприана, четко вырисовывался на фоне этого бездонного котла губительной бури. Несколько секунд спустя страшное видение померкло, оставив после себя лишь дьявольскую скульптуру.

Я думаю, видел это я один, ибо Киприан не замечал ничего, кроме безжизненного, безмысленного лица Марты. Он прижимал ее к себе, он твердил безнадежные слова нежности и утешения. Потом внезапно выпустил ее из объятий и отчаянно зарыдал. Она по-прежнему стояла и безучастно смотрела, ничего не видя; между тем он схватил со верстака тяжелый молоток и принялся яростно крушить едва вылепленную группу страшилищ, пока от них не осталось ничего, кроме фигурки обезумевшей от страха девушки, скорчившейся над кучей жалких обломков вперемешку с комьями бесформенной, еще не подсохшей глины.

Святой Азедарак

– Клянусь Бараном с тысячей овец! Клянусь Хвостом Дагона и Рогами Деркето! – воскликнул Азедарак, указав пальцем на крохотный пузырек с кроваво-алой жидкостью, который стоял перед ним на столе. – Пора заняться этим назойливым братом Амвросием. Теперь я знаю, что аверуанский архиепископ послал его в Ксим, несомненно, ради того, чтобы разузнать все о моих тайных сношениях с Азазелем и Древними. Он видел, как я вызывал духов в склепе, слышал тайные заклятья, лицезрел истинный облик Лилит и даже Йог-Сотота и Содагуи, демонов, которые старше этого мира; тем же утром, не прошло и часа, Амвросий оседлал своего белого осла и отправился в обратный путь. Есть два способа – нет, только один, – который позволит мне избежать неудобств и треволнений суда по обвинению в колдовстве: содержимое этого пузырька должно быть доставлено брату Амвросию до того, как он достигнет конечной цели своего путешествия, – а если нет, придется мне выпить его самому.

Жан Мовессуар посмотрел на склянку, затем на Азедарака. Его ничуть не поразили и не испугали неподобающие сану собеседника проклятия и неканонические высказывания из уст епископа. Жан слишком долго и близко его знал, исполнил немало особенных поручений и потому не удивлялся. На самом деле Жан знал епископа задолго до того, как колдун задумал стать прелатом, во времена, о которых жители Ксима не догадывались; и Азедарак не привык от него таиться.

– Я понял, – сказал Жан. – Можете не сомневаться, содержимое пузырька будет ему доставлено. Едва ли брат Амвросий разовьет приличную скорость на своем не весьма легконогом белом осле; думаю, до места он доберется не раньше завтрашнего полудня. Я успею его перехватить. Конечно, он меня знает – по крайней мере, знает Жана Мовессуара, – однако это легко исправить.

Азедарак довольно улыбнулся:

– Я передаю дело – и склянку – в твои руки, Жан. Каков бы ни был исход, едва ли эти пустоголовые фанатики способны доставить серьезные неприятности мне, обладающему властью над сатанинскими силами, а равно и силами куда более древними. Однако здесь я неплохо устроился; жребий почитаемого христианского праведника, что вдыхает фимиам и тайно поддерживает личные связи с дьяволом, предпочтительнее прозябания, на которое обречен захудалый колдун. Я предпочел бы и дальше жить в мире и довольстве и не хочу потерять такую синекуру, если этого можно избежать… Да поглотит Молох этого лицемерного слюнтяя Амвросия! – продолжал Азедарак. – Должно быть, я изрядно постарел и поглупел, если не усомнился в нем раньше. То, как он в ужасе отводил взгляд, заставило меня заподозрить, что он видел подземный ритуал в замочную скважину. Когда я прослышал, что он уезжает, у меня хватило ума проверить библиотеку, и я обнаружил, что «Книга Эйбона», хранилище древнейших заклинаний и тайных, забытых людьми знаний о Йог-Сототе и Содагуи, исчезла. Как тебе известно, я заменил прежний переплет из человеческой кожи на переплет служебника из кожи овцы и заставил книгу молитвенниками. Амвросий пронес ее на себе под рясой и теперь везет в Вион, чтобы обвинить меня в использовании черной магии. Никто в Аверуани не способен прочесть древние гиперборейские письмена, но, чтобы осудить меня, хватит миниатюр и рисунков, выполненных кровью дракона.