Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 102)
Все более проникался раджа любовью к опиуму, все менее радовали его иные удовольствия. Но вот, когда ему стукнуло сорок, советники, исходя из государственных соображений, сошлись на том, что ему нужно взять еще одну жену. Анапурская рани недавно скончалась, не оставив наследника мужского пола, и место ее должна была занять юная дочь раджи из соседнего княжества Аялмер. После всех необходимых приуготовлений и сложнейших ритуалов назначили день свадьбы. Самому Никхалу Сингху предстоящее событие представлялось большой докукой, но на людях он обещал исполнить свой княжеский долг. Невесту, вероятно, обуревали еще более противоречивые чувства.
В день свадьбы восход окрасил небо обжигающим шафраном. Из Аялмера выступила грандиозная процессия, которая должна была доставить невесту в Анапур. Никхал Сингх во главе другой роскошной процессии должен был встречать суженую перед столичными воротами.
Зрелище получилось роскошное: Рагна, на спине которого в изукрашенном золотом и самоцветами паланкине восседал Никхал Сингх, медленно прошествовал по улицам Анапура, следом на других слонах ехали придворные сановники, дальше скакал небольшой отряд конных стражников, и все были разодеты в пух и прах. Солдаты палили из джезайлей и пушек, народ громко лупил в колотушки. На шее Рагны сидел, по обыкновению, мрачный и бесстрастный махаут Рам Чандар. Никхал Сингх, который восседал, покачиваясь, на вышитых подушках, был столь же бесстрастен: он успел принять большую дозу своего любимого опия.
Процессия выступила из открытых ворот Анапура. В некотором отдалении в облаке летней пыли вышагивала столь же величественная и роскошная кавалькада невесты с ее придворными.
Когда она приблизилась, произошло нечто, не предусмотренное свадебным обрядом. Рагна, повинуясь тайному сигналу Рамы Чандара, понятному лишь им двоим, неожиданно остановился, цепко ухватил хоботом Никхала Сингха, самым унизительным и непристойным образом вытащил его из паланкина, поставил на колени прямо на дороге и согнул в поклоне перед кортежем невесты, ткнув головой в пыль. Не успела изумленная толпа понять, что происходит, как Рагна поднял ногу и преспокойно опустил ее, сплющив голову раджи в лепешку. Потом громко и яростно затрубил, распугивая всех, кто стоял у него на пути, и, явно не замечая сигналов переполошившегося погонщика, кинулся сквозь толпу в джунгли и быстро скрылся из виду, унося с собой и Рама Чандара, и пустой паланкин.
В воцарившейся невероятной неразберихе было решено, что Рагну охватило внезапное и жестокое безумие, которому временами столь подвержены слоны. Когда было восстановлено подобие порядка, в погоню устремился отряд всадников, вооруженных джезайлями. Зверя нашли час спустя: он мирно пасся на лужайке в джунглях. Погонщика и след простыл. Слона застрелили, не обманувшись его необычайно кротким видом.
Все решили, что Рагна впал в муст, и никто даже не вспомнил о гибели Амиры десять лет назад. Хотя, если бы кто-нибудь додумался сопоставить эти два случая, оказалось бы, что новый погонщик Рам Чандар исчез не менее таинственным образом, чем Рама Дас. Тело махаута так и не нашли, и никто толком не знал, убил ли его Рагна в чаще джунглей или же Рам Чандар сам сбежал из Анапура, опасаясь, что его накажут за смерть раджи. Но ведь впавшие в бешенство слоны зачастую не щадят никого, кто бы ни оказался поблизости, даже собственных погонщиков, так что все решили, что Раму Чандару спастись не удалось.
Возвращение чародея
Вот уже несколько месяцев как я сидел без работы, и мои сбережения почти иссякли. Неудивительно, что, получив от Джона Карнби положительный ответ с приглашением представить мои характеристики лично, я возликовал. Карнби требовался секретарь; в объявлении он оговаривал, что все кандидаты должны предварительно сообщить о своей компетенции по почте, и я написал по указанному адресу. По всей видимости, Карнби, ученый анахорет, не желал лично иметь дела с длинной чередой незнакомцев и решил таким способом заранее избавиться от большинства тех, кто ему явно не подходит, – если не от всех скопом. Он изложил свои требования исчерпывающе и сжато – да такие, что обычный образованный человек до них не дотягивал. Помимо всего прочего, от кандидата требовалось обязательное знание арабского; а я, по счастью, этим экзотическим языком худо-бедно овладел.
Я отыскал нужный дом, о местоположении которого имел представление крайне смутное, в самом конце уводящей вверх по холму улицы в пригороде Окленда. Внушительный двухэтажный особняк прятался в тени древних дубов, под темной мантией необузданно разросшегося плюща, среди неподстриженных изгородей бирючины и плодовых кустарников, что за много лет выродились и одичали. От соседних домов его отделял с одной стороны заброшенный, заросший сорняками участок, а с другой – непролазные заросли деревьев и вьюнов вокруг почерневших руин на пожарище.
Даже независимо от атмосферы давнего запустения здесь ощущалось нечто мрачное – нечто, заключенное, казалось, в размытых плющом очертаниях особняка, в затененных, затаившихся окнах, в самой форме уродливых дубов и причудливо расползшемся кустарнике. И отчего-то, когда я вошел в калитку и зашагал по неподметенной тропе к парадной двери, восторга у меня несколько поубавилось.
Когда же я оказался в присутствии Джона Карнби, ликование мое поутихло еще больше, хотя я не сумел бы толком объяснить, почему у меня по спине пробежал тревожный холодок, накатило смутное, гнетущее беспокойство, а душа вдруг ушла в пятки. Может, мрачная библиотека послужила тому причиной не меньше, чем сам хозяин, – казалось, затхлую полутьму этой комнаты не в силах разогнать ни солнце, ни электрический свет. Да, наверняка дело было именно в этом; ведь сам Джон Карнби оказался ровно таков, каким я его представлял.
С виду он был точь-в-точь ученый-одиночка, посвятивший долгие годы какому-то узкоспециальному исследованию. Сухощавый, сутулый, с массивным лбом и пышной гривой седых волос; по впалым, чисто выбритым щекам разливалась типично библиотечная бледность. Но вкупе со всем вышеперечисленным в нем ощущалась нервозность, боязливая зажатость, непохожие на обычную стеснительность затворника, – неотвязный страх прочитывался в каждом взгляде обведенных черными кругами, лихорадочных глаз, в каждом движении костлявых рук. По всей видимости, здоровье его было серьезно подорвано чрезмерным усердием, и я поневоле задумался о природе ученых занятий, превративших его в жалкую развалину. Однако ж было в нем нечто – возможно, ширина согбенных плеч и гордый орлиный профиль, – что наводило на мысль о немалой былой силе и об энергии, еще не вовсе иссякшей.
Голос его прозвучал неожиданно низко и звучно.
– Думаю, вы мне подойдете, мистер Огден, – объявил он, задав несколько формальных вопросов, главным образом касательно моих лингвистических познаний и, в частности, моего владения арабским. – Ваши обязанности не будут слишком обременительны, но мне нужен помощник, который был бы под рукой в любое время. Потому вам придется жить со мной. Я отведу вам удобную комнату и гарантирую, что моей стряпней вы не отравитесь. Я нередко работаю по ночам; надеюсь, вы не против ненормированного рабочего дня.
Разумеется, мне полагалось себя не помнить от счастья: ведь это значило, что должность секретаря за мной. Вместо того я ощутил смутное, безотчетное отвращение и неясное предчувствие недоброго. Однако ж я поблагодарил Джона Карнби и заверил, что готов переселиться к нему по первому его слову.
Карнби, похоже, остался весьма доволен и на миг словно отрешился от необъяснимого страха.
– Переезжайте немедленно – сегодня же днем, по возможности, – отвечал он. – Я буду вам весьма рад; и чем раньше, тем лучше. Я уже какое-то время живу один-одинешенек и должен признаться, что одиночество мне несколько приелось. Кроме того, в отсутствие помощника я изрядно запустил свои занятия. Раньше со мною жил мой брат и немало мне содействовал; но теперь он отбыл в далекое путешествие.
Я вернулся к себе на съемную квартиру в центре города, расплатился последними наличными долларами, упаковал вещи, и не прошло и часа, как я уже возвратился в особняк моего нового работодателя. Тот отвел мне комнату на втором этаже: даже пыльная и непроветренная, она казалась более чем роскошной в сравнении с дешевой меблирашкой, в которой я вынужден был ютиться вот уже какое-то время в силу недостатка средств. Затем Карнби провел меня в свой рабочий кабинет на том же этаже, в дальнем конце коридора. Здесь, объяснил он, мне по большей части и предстояло работать.
Озирая обстановку, я с трудом удержался от изумленного восклицания. Примерно так я бы представлял себе подземелье какого-нибудь древнего чародея. На столах в беспорядке лежали допотопные инструменты сомнительного предназначения, тут же – астрологические таблицы, черепа, перегонные кубы, кристаллы, курильницы вроде тех кадил, что используются в католической церкви, и внушительные фолианты, переплетенные в источенную червями кожу с позеленевшими застежками. В одном углу высился скелет громадной обезьяны, в другом – человеческий скелет; с потолка свешивалось чучело крокодила. Шкафы ломились от книг; даже беглого взгляда на названия хватило, чтобы понять: передо мной поразительно полная подборка древних и современных трудов по демонологии и черной магии. На стенах висело несколько жутковатых картин и гравюр на сходные темы, и вся атмосфера комнаты дышала полузабытыми суевериями. В обычном состоянии я бы только поулыбался перед лицом этакой экзотики, но отчего-то здесь, в пустом и мрачном особняке, рядом с одержимым невротиком Карнби, я с трудом унял дрожь.