Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 80)

Вот на таком чудовищном судне мы и плыли по необозримым пещерам, все дальше и дальше к проклятым владениям Иблиса. Вокруг царила ночь, сквозь нее больше не пробивалось ни одного луча, ничто не мерцало и не сияло; крепко сжимая друг друга в объятиях, мы пытались найти друг в друге хоть какое-то утешение, что скрасило бы наше путешествие на плоту из шипящих склизких змей и вообще ужас нашего положения. Так продолжалось довольно долго – наверное, много дней.

Наконец нас озарило светом, мертвенным и тусклым, а грохот реки стал громче, как будто впереди низвергались исполинские водопады. Мы были уверены, что течение зашвырнет нас в смертоносную пропасть, но тут змеи вдруг зашевелились и, изо всех сил работая хвостами, доставили нас во дворец Иблиса неподалеку от того места, где султан Сулейман вечно слушает шум водопада и вечно ждет своего избавления, что придет, лишь когда этот водопад иссякнет. Едва мы высадились на берег, наш плот распался, а змеи по одной соскользнули в реку и поплыли обратно в сады Омультакоса. И теперь, господин, мы, как и ты, ждем, когда наши сердца вспыхнут неугасимым огнем и будут ярко пылать, подобно хвосту джинна-павиана, и – увы! – сгорать в вечной муке, как и сердца прочих смертных, чей огонь доставляет демонам несказанное наслаждение.

Genius loci[2]

– Это исключительно странное место, – сказал Эмбервилль, – но я не представляю даже, как передать то впечатление, которое оно на меня произвело. Любые описания покажутся слишком блеклыми и обыденными. Это просто заросший осокой луг, с трех сторон окруженный склонами холмов, покрытых желтым сосняком. С четвертой стороны втекает ручей, бесследно теряющийся в зарослях камыша и питающий болотистую почву. Ручей, что течет все медленнее, образует довольно протяженную заводь, обрамленную несколькими чахлыми ольхами, которые будто силятся отодвинуться подальше от берега, не желая находиться рядом. Над заводью склоняется засохшая ветла, так что бледные призрачные отражения ее голых мертвых ветвей сплетаются с зеленой тиной на поверхности воды. Там нет ни дроздов, ни зуйков, ни даже стрекоз, которых обыкновенно видишь в подобных местах. Все тихо и пустынно. Это место дышит злом – мне просто не под силу описать ощущение потусторонней жути, которое от него исходит. Я почувствовал неодолимую потребность нарисовать его, практически против воли, поскольку подобные странности не в моем вкусе. Собственно, я сделал целых два наброска. Сейчас я вам их покажу, если хотите.

Поскольку я всегда был высокого мнения о художественных талантах Эмбервилля и давно считал его одним из самых выдающихся пейзажистов своего поколения, я, разумеется, горячо пожелал увидеть его рисунки. Он, впрочем, даже не стал дожидаться от меня изъявления интереса и тут же открыл этюдник. Жесты его и гримаса, с которой он вытащил и продемонстрировал мне два своих акварельных наброска, выдавали какую-то странную смесь неодолимой тяги и внутреннего противления.

Пейзаж, изображенный на них, был мне незнаком. По всей очевидности, я ни разу не забредал туда в своих беспорядочных блужданиях по холмистым окрестностям крохотной деревушки Боумен, где двумя годами ранее приобрел заброшенное ранчо, которое с тех самых пор обеспечивало мне уединение, столь необходимое для плодотворной писательской деятельности. Две недели у меня в гостях Фрэнсис Эмбервилль без устали исследовал окружающую местность на предмет красот, способных вдохновить его на будущие живописные полотна, и, вне всякого сомнения, успел изучить ее куда лучше, чем я. Всю первую половину дня он обыкновенно бродил по округе с этюдником под мышкой и таким образом нашел уже не один сюжет для своих новых творений. Подобный порядок дел устраивал нас обоих как нельзя лучше, поскольку я в его отсутствие усердно стучал по клавишам своего древнего «ремингтона».

Я вгляделся в акварели. Обе, хотя и были выполнены на скорую руку, отличались характерным изяществом и живостью, присущими художественной манере Эмбервилля. Однако меня с первого же взгляда поразила одна черта, которая была совершенно чужда духу прочих его работ. Элементы пейзажа выглядели в точности так, как их описал Эмбервилль. На одном рисунке заводь была полускрыта завесой камышей, а сухая ветла униженно клонилась к стоячей воде под пугающим углом, будто каким-то таинственным образом застыла в падении. За ней, словно пытаясь отодвинуться подальше, ольхи растопыривали свои корявые узловатые корни. На втором рисунке большую часть переднего плана занимала заводь, а голое мертвое дерево зловеще чернело сбоку. Камыши в дальнем конце заводи, казалось, шуршали и шептались на слабеющем ветру, а заросший соснами крутой косогор на краю луга высился мрачно-зеленой стеной, оставляя осеннему небу лишь бледную каемку на самом верху.

Все это, как и сказал художник, выглядело вполне обыденно. И все же на меня мгновенно обрушилось ощущение кромешного ужаса, который таился в этих простых элементах – они выражали его, подобно искаженным злобой чертам какого-то демонического лица. В обеих акварелях угроза читалась одинаково явственно, как будто одно и то же лицо изобразили в профиль и анфас. Я бы не определил, из чего именно складывалось такое впечатление, но чем дольше смотрел, тем откровеннее и жутче становилась эта гнусность неведомого зла, дух отчаяния, злобы и одиночества, исходивший от рисунков. Весь пейзаж словно искажала какая-то незримая макабрически-сатанинская гримаса. Казалось, он вот-вот заговорит вслух, начнет изрыгать проклятия какого-то гигантского дьявола или брызнет в разные стороны тысячами птиц, чьи хриплые крики предвещают несчастье. Запечатленное в рисунках зло было абсолютно нечеловеческим – неизмеримо древнее человека. Каким-то непостижимым образом – как бы фантастически это ни прозвучало – луг походил на состарившегося вампира, во всем облике которого явственно читались бесчисленные века невообразимой мерзости. И смутно, неуловимо он жаждал чего-то иного, нежели медлительный ручеек, чьи воды его питали.

– Где это? – спросил я через пару минут, бросив молча разглядывать акварели.

Мне представлялось совершенно невероятным, что подобное место могло существовать наяву – и что натура столь здравая, как Эмбервилль, оказалась восприимчива к его атмосфере.

– Внизу заброшенного ранчо, примерно в миле отсюда, если идти по тропинке к Бэр-ривер, – отвечал он. – Вы наверняка знаете. У вершины холма вокруг дома сад, а нижний склон, который упирается в этот луг, совершенно дикий.

Я принялся соображать, где это может быть.

– Должно быть, это старое ранчо Чапменов, – решил я наконец. – Никакие другие под ваше описание не подпадают.

– Ну, кому бы оно ни принадлежало, я в жизни своей не видал ничего жутче. Мне доводилось сталкиваться с пейзажами, в которых было что-то не то, – но с этим они не идут ни в какое сравнение.

– Может, там живет призрак, – пошутил я. – Судя по вашим словам, это тот самый луг, где старого Чапмена однажды утром обнаружила мертвым его младшая дочь. Это случилось через несколько месяцев после того, как я здесь поселился. Судя по всему, старик умер от сердечного приступа. Когда его нашли, он успел уже совсем остыть и, похоже, пролежал там всю ночь, потому что родные хватились его, когда он не вышел к ужину. Я не слишком хорошо его помню, но припоминаю, что он слыл чудаком. За некоторое время до его смерти люди стали поговаривать, что он сходит с ума. Подробности я уже запамятовал. В общем, вскоре после того, как он умер, его жена и дети уехали, и с тех пор дом пустует, а садом никто не занимается. Трагедия для сельской местности совершенно обыденная.

– Я не очень-то верю в привидения, – отозвался Эмбервилль, который, должно быть, принял мою шутку про призрака за чистую монету. – Что бы за сила там ни обитала, природы она явно нечеловеческой. Впрочем, если задуматься, пока я рисовал, у меня пару раз возникало совершенно дурацкое ощущение, как будто кто-то за мной наблюдает. Странное дело – я об этом практически забыл и вспомнил, только когда вы завели разговор о привидениях. Мне показалось, я краем глаза уловил, как он промелькнул за самой границей сцены, которую я зарисовывал: оборванный старик с грязными седыми бакенбардами и злобным взглядом. И поразительно, что в моем мозгу так отчетливо запечатлелся его образ, хотя я даже толком на него не смотрел. Я решил, что это какой-то бродяга, которого занесло на луг. Однако же, когда я повернулся, чтобы получше его рассмотреть, его не было. Такое впечатление, что он просто растворился в болотистой почве, в зарослях камыша, в осоке.

– А ведь это довольно-таки точное описание Чапмена, – заметил я. – Его бакенбарды я помню – практически белые, если не брать во внимание бурых пятен от табачной жижи. Древний старикан, к тому же весьма неприветливый. Вид под конец у него был совсем уже свирепый, что, без сомнения, подкрепило легенду о его сумасшествии. Я припоминаю кое-какие тогдашние слухи. Говорили, он постепенно совсем запустил свой сад. Вечно торчал на том самом лугу – встанет и смотрит отсутствующим взглядом на воду и деревья. Возможно, потому люди и считали, что он сходит с ума. Но я совершенно определенно никогда не слыхал про этот луг ничего странного или предосудительного – ни когда умер Чапмен, ни после. Место там уединенное, и вряд ли туда теперь кто-то ходит.