Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 82)
Я с немалым любопытством взглянул через его плечо на большое полотно, над которым он трудился. На мой непросвещенный взгляд, картина уже была доведена до исключительной степени технического совершенства. Подернутая тиной водная гладь, белесый скелет склоненной над ней ветлы, корявые, с полуобнаженными корнями, ольхи и дрожащий камыш были воспроизведены на холсте с почти фотографической точностью. Однако от нее исходило в точности то же самое ощущение сатанинского макабра, что и от акварельных набросков: луг, казалось, затаился и наблюдал за нами, словно искаженное злобой лицо. То был омут злобы и отчаяния, обособленный от осеннего мира вокруг; чумной очаг природы, навеки проклятый и покинутый.
Я снова взглянул на пейзаж – и увидел, что он выглядит в точности так, как Эмбервилль его изобразил. Гримаса обезумевшего вампира, полная злобы и настороженности! И в тот же миг меня неприятно царапнула неестественная тишина. Не было ни птиц, ни насекомых, как и рассказывал художник; казалось, лишь слабеющее дыхание обессиленных ветров долетало до этой депрессивной долины. Тонкий ручеек, затерявшийся в болотистой почве, наводил на мысль о душе, канувшей в небытие. Это тоже было частью загадки: я не припоминал, чтобы видел где-нибудь в нижней части косогора ручей, который указывал бы на выход подземных вод.
Сосредоточенный взгляд Эмбервилля и даже самое положение его головы и плеч напоминали позу человека под гипнозом. Я совсем уже было собрался оповестить его о моем присутствии, но тут у меня возникло отчетливое ощущение, что мы с ним на лугу не одни. Прямо за границей моего поля зрения маячил силуэт человека, который как будто исподтишка наблюдал за нами. Я крутанулся посмотреть – но там никого не оказалось. Потом я услышал испуганный вскрик Эмбервилля и, обернувшись, увидел, что он смотрит на меня. В его диком взгляде ужас мешался с изумлением, однако лицо все еще хранило следы гипнотического транса.
– О господи! – сказал он. – Я принял вас за того старика!
Кажется, ни один из нас не проронил больше ни слова. Во всяком случае, я запомнил мертвую тишину. После единственного восклицания Эмбервилль впал в непроницаемую отрешенность, как будто начисто позабыл о моем присутствии – или, удостоверившись, что это я, тут же выкинул меня из головы. Я же ощущал странную, неодолимую скованность. Этот больной зловещий пейзаж действовал на меня крайне угнетающе. Казалось, болотистая почва каким-то немыслимым образом пытается меня засосать. Уродливо искривленные ольхи зазывно тянули ко мне свои корявые ветви. Заводь, над которой древесным воплощением смерти нависала костлявая ветла, бесстыдно манила меня своими застойными водами.
Более того, помимо гнетущей атмосферы, царившей на самом лугу, я остро чувствовал еще большую перемену, произошедшую в Эмбервилле, – улавливал в нем настоящее отчуждение. Его угрюмость – или что это было – сгустилась неимоверно: он еще глубже погрузился в болезненный сумрак, и в нем не осталось ничего от того веселого и жизнерадостного человека, каким я его знал. Казалось, им понемногу овладевало безумие, и мысль об этом приводила меня в ужас.
Медленно, точно сомнамбула, даже не оглянувшись на меня, он возобновил работу над картиной, и я некоторое время наблюдал за ним, не понимая ни что делать, ни что сказать. Он то и дело надолго прерывался и устремлял завороженный взгляд на какой-нибудь элемент пейзажа. У меня промелькнула нелепая мысль о странном сродстве, загадочном
Не помню, сколько времени я так простоял. Потом в конце концов подошел к нему и грубо тряхнул за плечо.
– Вы слишком много работаете, – сказал я. – Послушайте моего совета, сделайте перерыв на денек-другой.
Он обернулся с заторможенным видом человека, пребывающего в наркотической одури. Потом это выражение очень медленно уступило место яростному, угрюмому гневу.
– Подите к дьяволу! – рявкнул он. – Вы что, не видите, что я занят?
Похоже, поделать тут ничего было нельзя, и я предоставил его самому себе. Все происходящее было настолько диким и нереальным, что я против воли усомнился в собственной нормальности. Мои впечатления от луга – и от поведения Эмбервилля – были пронизаны нутряным ужасом, подобного которому я ни разу не испытывал, будучи в здравом уме и ясном сознании.
У подножия поросшего желтой сосной косогора я с болезненным любопытством обернулся, чтобы бросить на Эмбервилля прощальный взгляд. Художник не сдвинулся с места и по-прежнему не сводил глаз с сатанинского пейзажа, подобно кролику перед удавом. Я до сих пор не уверен, не был ли то обман зрения, но в этот миг я различил слабую зловещую ауру, которая не была ни светом, ни туманом и зыбко колыхалась над лугом, повторяя очертания ветлы, ольх, камышей и заводи. С каждой минутой она росла и удлинялась, словно тянула к Эмбервиллю призрачные руки. Видение было совсем смутным и вполне могло быть иллюзией, но от этого зрелища я содрогнулся и поспешил укрыться в тени высоких мирных сосен.
Остаток дня и весь вечер прошли под знаком того сумеречного ужаса, который я пережил на лугу Чапмена. Кажется, в основном я бессмысленно спорил сам с собой, пытаясь убедить рациональную часть своего сознания в том, что все увиденное и испытанное мной – полный бред. Однако ни к какому выводу я так и не пришел, если не считать убеждения, что непонятная потусторонняя сила, обитавшая на лугу, подвергает опасности душевное здоровье Эмбервилля. Пагубный дух этого места, его неосязаемый ужас, загадка и неодолимая притягательность точно паутиной опутали мой мозг, и, как я ни старался, у меня не выходило освободиться от их власти.
И тем не менее два решения я все же принял. Во-первых, следовало незамедлительно написать невесте Эмбервилля, мисс Эвис Олкотт, и пригласить ее составить жениху компанию у меня в гостях до конца срока его пребывания в Боумене. Не исключено, думалось мне, что ее влияние поможет противостоять той неведомой силе, под воздействием которой он находился. Поскольку я неплохо знал мисс Олкотт, приглашение не показалось бы предосудительным. Эмбервиллю я решил ничего не говорить: элемент неожиданности, надеялся я, окажется особенно благотворным.
Во-вторых, я решил по возможности ни в коем случае не ходить больше на луг. Кроме того, я намерен был исподволь – поскольку прекрасно отдавал себе отчет в том, что бороться с чужой одержимостью в открытую неосмотрительно, – заставить художника выкинуть это место из головы и переключить его внимание на другие темы. Допустим, организовать какие-нибудь увеселительные поездки и развлечения, пусть даже ради этого мне пришлось бы на некоторое время отложить работу над своим романом.
В размышлениях примерно такого свойства меня и застигли дымчатые осенние сумерки; Эмбервилль между тем все не возвращался и не возвращался. Меня уже начинали мучить самые чудовищные опасения, неясные и невыразимые. За окном совершенно стемнело; на столе стыл несъеденный ужин. Наконец часов около девяти, когда я уже собирался с духом, чтобы отправиться на поиски, Эмбервилль ворвался в дом. Он был бледен, всклокочен и совершенно запыхался, а в глазах его застыло затравленное выражение, как будто что-то до смерти его напугало.
Он не извинился за опоздание и вообще ни словом не упомянул о моем появлении на лугу. По всей видимости, весь этот эпизод попросту целиком изгладился у него из памяти – и собственная грубость тоже.
– С меня довольно! – закричал он. – Я туда больше не вернусь! Сколько можно! Ночью это еще более адское место, чем днем. Я не могу рассказать вам, что я видел и пережил, – я должен постараться забыть это, если смогу. Там обитает какая-то эманация – нечто такое, что открыто выходит наружу после захода солнца, а днем дремлет. Она навела на меня какой-то морок… заставила задержаться до темноты… и я едва не стал ее жертвой. Боже правый! Никогда не думал, что такое возможно… эта отвратительная мешанина из…
Он умолк, не договорив. Глаза его расширились, словно в памяти всплыло что-то слишком чудовищное и потому неописуемое. И тут мне вспомнился болезненный, затравленный взгляд старого Чапмена, которого я время от времени встречал в окрестностях деревушки. Он не особенно меня интересовал, поскольку я считал его самым обычным неотесанным деревенщиной со склонностью к каким-то темным нездоровым вывертам. Теперь, видя то же самое выражение в глазах тонкого и чувствительного художника, я с некоторым трепетом начал задаваться вопросом, не мог ли и Чапмен знать о странном зле, что обитало у него на лугу. Возможно, в каком-то смысле за гранью человеческого постижения он тоже был жертвой этого зла… Он там и умер, и в его смерти никто не усмотрел ровным счетом ничего загадочного. Но возможно, в свете всего, чему свидетелями стали мы с Эмбервиллем, случай этот был вовсе не столь банален, как все полагали?