Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 193)

Но не успел я во второй раз наполнить чашу, как двери распахнулись и мимо пронесся свирепый порыв ветра, обдавший прохладой мое лицо, будто совсем рядом пролетел некий стремительный бог. Полет этот сопроводила сияющая горизонтальная молния. Позабыв об опасности, я повернул голову в сторону горгоны Медузы: молния на миг замерла над ней, а затем подалась назад, словно занесенный для удара меч.

Я припомнил древнегреческие мифы: разумеется, то и впрямь был меч Персея, прилетевшего сюда в крылатых сандалиях, дарованных Гермесом, и шлеме-невидимке, одолженном у Аида. (Почему меч оставался видимым, не мог объяснить ни один специалист по мифологии.) Клинок обрушился на горгону, голова ее отделилась от тела, покатилась по полу, разбрызгивая кровь, и упала прямо в фонтан, где стоял окаменевший я. Началось натуральное светопреставление. С неистовым громким гоготом прыснули в разные стороны утки и гуси; роняя на ходу зеркальца, с визгом разбежались сирены и нереиды. Голова, подняв тучу брызг, ушла на дно, а потом вновь всплыла. Жуткий умирающий глаз – левый – мимоходом скользнул по мне взглядом, затем голова перевернулась и взмыла вверх – ее за змеиные локоны выхватила из фонтана невидимая рука полубога. В последний раз мелькнула молния меча, и Персей вместе с головой поверженной Медузы удалился через те же двери, через которые сбежали нимфы.

Я вылез из покрасневшего фонтана; я был так потрясен, что даже не задавался вопросом, почему, взглянув на горгону, не утратил способность двигаться. Девушки-рабыни исчезли. Тело Медузы валялось возле кресла, но гарпии по-прежнему восседали на подлокотниках и с визгливым хохотом опорожнялись прямо на сиденье, будто в нужник.

Рядом с трупом Медузы стоял белоснежный крылатый конь, от копыт до гривы забрызганный кровью, до сих пор хлеставшей из шеи поверженного чудовища. Из этой крови он, если верить мифу, и зародился, ибо то, очевидно, был пегас.

Конь, легко ступая, прогарцевал прямо ко мне и проржал на превосходным греческом:

– Нам пора. Воля богов исполнена. Я вижу, что ты чужой здесь и явился из иного времени и пространства. Я отвезу тебя куда пожелаешь или, по крайней мере, как можно ближе.

Пегас подогнул передние ноги, и я вскарабкался ему на спину. Ни поводьев, ни седла у новорожденного коня не имелось.

– Держись крепче за мою гриву. Я не сброшу тебя, – пообещал он, – как бы высоко мы ни забрались и как бы проворно ни мчались.

Он рысью выбежал через открытые двери, распахнул сияющие крылья и взмыл в небеса, устремившись на восток к перьевым облакам, окрашенным предрассветным багрянцем. Чуть погодя я обернулся. Позади раскинулся океан, но ярившиеся грозные валы с такой высоты казались едва заметными морщинками на лике моря. Впереди простирались светозарные утренние земли.

– В какое время и место ты желаешь попасть? – поинтересовался пегас, ритмично взмахивая крыльями.

– Моя родина – страна под названием Америка, двадцатый век от Рождества Христова, – заорал я, пытаясь перекричать это громоподобное биение.

Пегас вскинул голову и чуть было не затормозил прямо в полете.

– Мой пророческий дар возбраняет мне выполнять твою волю. Я не могу отправиться в то столетие, а тем более в ту страну, которые ты назвал. Родившиеся там поэты должны обходиться без меня – пусть карабкаются к вершинам вдохновения своими силами, любимец муз не повезет их. Стоит мне там появиться, как меня тут же запрут, обескрылят, а потом сдадут на скотобойню.

– Ты недооцениваешь их коммерческую жилку, – ответил я. – Скорее всего, тебя продадут в цирк и будут драть немалые денежки со зрителей. Ты в некотором роде знаменитость. На многих заправках можно увидеть твои имя и портрет. Ты ассоциируешься у них если уж не с поэзией, то со скоростью. Ну да ладно, меня мало что там удерживало. Долгие годы я пытался выбраться оттуда при помощи вина. Раз уж удалось сбежать – зачем возвращаться? И дожидаться конца, который рано или поздно наступит? Когда придется сдаться на милость весьма дорогостоящих докторов, сиделок и гробовщиков.

– Твои слова разумны; так назови же место и время, которые тебе по нраву.

Я ненадолго задумался, перебирая в голове известные мне факты из истории и географии, а потом наконец решился:

– Ну что ж, вполне подойдет какой-нибудь островок в южных морях – еще до капитана Кука и всяческих миссионеров.

Пегас ускорился. Мелькали, сменяя друг друга, день и ночь; солнце, луна и звезды превратились в размытые росчерки в небесах, а земли внизу слились в сплошной мазок – не отличишь море от суши, плодородные поля от пустыни. Преодолевая тысячелетие за тысячелетием, мы, по всей видимости, снова и снова облетали землю.

Постепенно крылатый конь замедлил полет. Яркое солнце над головой замерло на безоблачном небосводе. Внизу от горизонта до горизонта простиралось теплое субтропическое море, а на его спокойной глади зеленели многочисленные острова.

На ближайшем из них Пегас приземлился, и я, шатаясь, соскользнул с его спины.

– Удачи, – проржал он на прощание, раскинул крылья, взмыл к солнцу и внезапно исчез, словно прибегнув к помощи машины времени.

Удивившись столь поспешному расставанию, я огляделся по сторонам. Поначалу мне показалось, что это необитаемый остров – коралловый риф, заросший девственными зелеными травами, хлебными деревьями и панданами.

Но вот задрожала листва, и из леса вышли туземцы. Их кожу покрывали многочисленные татуировки, а в руках были деревянные дубинки, утыканные акульими зубами. Дикари в испуге и изумлении размахивали руками: вероятно, они никогда в жизни не видели белого человека, а тем паче лошадь, крылатую или же бескрылую. Подойдя ближе, они побросали наземь дубинки и принялись вопросительно тыкать слегка трясущимися пальцами в небеса, где только что исчез пегас.

– Не обращайте внимания, – сказал я как можно учтивее и спокойнее, а затем, вспомнив о зачатках религиозного воспитания, сложил два пальца и изобразил крестное знамение.

Туземцы робко улыбнулись, продемонстрировав заостренные зубы, едва ли не более зловещие, чем акульи клыки и моляры на дубинках. Наверняка они уже вполне оправились от испуга и решили поприветствовать меня на родном острове. В их внимательных взглядах сквозила необъяснимая беззастенчивость – так детишки смотрят на взрослого в ожидании кормежки.

Все это я пишу в маленьком блокноте, который обнаружился в одном из моих карманов. Вот уже три недели минуло с тех пор, как пегас бросил меня среди этих каннибалов. Они хорошо со мной обращаются – кормят на убой дарами своего острова: колоказией, запеченной свининой, плодами хлебного дерева и кокосами, гуайявой и разными неведомыми, но очень вкусными овощами. Чувствую себя индейкой в преддверии Дня благодарения.

Откуда я знаю, что это каннибалы? Вокруг валяются многочисленные человеческие кости, скальпы и клочья кожи – все равно как коровьи и лошадиные мослы в окрестностях скотобойни. Наверное, местные жители переходят пировать на другое место, только когда из-за останков уже попросту прохода нет. Тут имеются кости мужчин, женщин, детей, а также птиц, свиней и каких-то неведомых мелких четвероногих созданий. Весьма нечистоплотно, даже по меркам людоедов.

Островок маленький: не больше мили в ширину и двух в длину. Названия его я так и не узнал и не очень понимаю, в каком именно отдаленном архипелаге он расположен. Зато я запомнил несколько слов на местном мягком и певучем наречии – в основном названия разнообразной снеди.

Поселили меня в довольно чистой хижине, живу я тут один. Никто из женщин, достаточно миловидных и дружелюбных, не выказал желания ко мне присоединиться. Возможно, из прагматических соображений: вероятно, они боятся, что от любовных утех я исхудаю. Как бы то ни было, оно и к лучшему. Все женщины – каннибалы: даже если они в буквальном смысле и не глодают кости, то пожирают время, деньги и внимание, а вместо благодарности изменяют. Я давно уже их избегаю, всецело посвятив себя хмелю. Он, по крайней мере, ни разу меня не подводил. Ему не надо расточать любезности и льстить, его не надо обихаживать. Он не дает фальшивых обещаний – во всяком случае, мне.

Хоть бы пегас вернулся и унес меня еще куда-нибудь. Как же глупо я поступил, выбрав остров в южном море. Оружия у меня нет, пловец я никудышный. Вздумай я умыкнуть аутригер-каноэ, местные жители мигом меня сцапают. Да и с веслами я не умею толком управляться, с лодками у меня никогда не ладилось, даже в колледже. Если вдруг не случится какое-нибудь чудо, эти дикари набьют мною свои животы.

Последние дни они разрешают мне пить пальмовое вино сколько влезет. Быть может, рассчитывают, что от этого я стану вкуснее. Я валяюсь на спине, время от времени отхлебываю из чаши и смотрю в ярко-голубые небеса, где мелькают попугаи и морские птицы. Никак не удается достойно допиться до горячки, чтобы вообразить, будто одна из них – крылатый конь. Нет, это лишь птицы, и я костерю их на пяти языках: английском, греческом, французском, испанском и латыни. Возможно, будь у меня вдосталь крепкого скотча или бурбона, я сумел бы выбраться из этой передряги и ускользнуть в какое-нибудь совершенно иное место и время… Получилось же у меня сбежать из современного Нью-Йорка в древнегреческий дворец горгоны Медузы.