Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 165)
И хотя царь и сам погряз во всевозможных пороках, он испытал смутное отвращение. Дверулас напомнил ему гадкое насекомое, занятое каким-то омерзительным делом, которое царь как-то раз застиг врасплох. Он вспомнил, как раздавил насекомое камнем… вспомнил, и внезапно его посетило одно из тех смелых озарений, какие обычно побуждали его к столь же внезапным поступкам. Входя в сад, я об этом не думал, сказал царь сам себе, но упустить подобное редкое стечение обстоятельств нельзя. На мгновение Дверулас, сжимая свою тяжелую и обольстительную ношу, повернулся к нему спиной. Схватив железную лопату, царь с воинственным пылом, унаследованным от героических предков-пиратов, обрушил ее на усохший череп колдуна. Карлик, все еще сжимая в руках Тулонею, рухнул в глубокую яму.
Занеся лопату для второго удара, ежели таковой потребуется, царь ждал, но из могилы не доносилось ни звука, ни шороха. Он даже удивился, что так легко сокрушил грозного чародея, в чьих сверхчеловеческих способностях был наполовину уверен; не меньше его удивляло собственное безрассудство. Затем, воодушевленный победой, царь решил, что готов попробовать себя в садовом ремесле, ведь он видел достаточно, чтобы повторить то, что проделывал Дверулас. Голова колдуна станет уникальным и весьма подходящим дополнением к какому-нибудь из растений. Однако, заглянув в яму, он был вынужден отказаться от своих намерений: удар вышел слишком сильным, и в нынешнем своем состоянии голова больше не годилась для экспериментов, ибо прививка требовала некоторой целостности прививаемого органа.
Не без отвращения размышляя о хрупкости чародейских черепов, раздробить которые оказалось не сложнее, чем яйца эму, Адомфа начал засыпать могилу суглинком. Распростертая фигура Дверуласа и скорчившееся под ним тело Тулонеи, равно бесчувственное, вскоре скрылись под мягкими комьями. Царь, в глубине души начинавший бояться Дверуласа, ощутил немалое облегчение, плотно утрамбовав могилу и сровняв ее с окружающей почвой. Он сказал себе, что поступил правильно: в последнее время колдун стал хранителем слишком многих царских секретов; а власть, которой колдун обладал, – была ли она получена от природы или из оккультных сфер, – никогда не могла считаться опорой надежного и долгого царского правления.
При дворе и во всем приморском Лойте об исчезновении Дверуласа высказывались самые разные догадки, но до настоящего расследования дело не дошло. Мнения разнились: стоит ли благодарить за спасительное избавление от колдуна Адомфу или демона Тасайдона? Однако вследствие этого происшествия царя острова Сотар и правителя семи преисподних зауважали, как никогда прежде. Только самый грозный из людей или демонов сумел бы расправиться с Дверуласом, который, как утверждали, жил тысячу лет и, не смыкая глаз, без устали творил беззакония и самые черные колдовские дела.
После жестокого убийства Дверуласа смутный ужас, причин которому не находилось, мешал царю посещать, как прежде, тайный сад. С равнодушной улыбкой внимая диким слухам, ходившим при дворе, он с новой страстью погрузился в омут еще более изощренных удовольствий и изуверских развлечений. Впрочем, без особого успеха; любой путь, даже самый извилистый, вел к скрытой бездне скуки. Царь больше не испытывал тяги к извращенным наслаждения и жестокостям, неуемной роскоши и безумной музыке; отворачиваясь от кадильниц с афродизиаками и чужеземных дев с грудями необычных форм, он с тоской вспоминал полуживые-полумертвые цветочные фигуры, которым Дверулас умудрялся придавать волнующие женственные формы.
Однажды глухой ночью, между заходом луны и рассветом, когда дворец и город погрузились в глубокий сон, царь, покинув наложницу, пошел в сад, который отныне был скрыт ото всех, кроме него.
В ответ на шипение кобры, приводившее в действие хитроумный механизм, дверь отворилась перед Адомфой. Внезапно царь узрел, что сад таинственным образом изменился. Изливая кровавый жар, загадочный шар, подвешенный в вышине, ослепительно сиял, словно раздуваемый разгневанными демонами; растения, которые успели изрядно вымахать и покрыться густой листвой, обдувало дыхание обжигающего багрового ада.
Адомфа колебался, раздумывая о природе этих изменений. На ум пришел Дверулас, и с легкой дрожью царь вспомнил чудеса некромантии, которые творил колдун… Но ведь он собственными царственными руками убил и закопал Дверуласа! Жар и сияние шара и чрезмерный рост растений, – несомненно, следствие какого-то не поддающегося контролю природного процесса.
Охваченный любопытством, царь втянул воздух, и в ноздри ему ударили головокружительные ароматы. Свет ослепил его, наполнив глаза странными, невиданными красками; жар летнего солнцестояния в аду обрушился на него. Царю почудилось, что он слышит голоса, поначалу почти неразличимые, но вскоре превратившиеся в нечеткий шепот, наполнивший уши неземной сладостью. Ему чудилось, что среди неподвижной растительности мелькают полуприкрытые конечности танцующих баядерок, но конечности эти не походили на ростки, которые прививал Дверулас.
Не в силах противиться чарам, словно в дурмане, Адомфа вошел в лабиринт, в это истинное порождение ада. Когда царь приблизился, растения отпрянули, расступившись с обеих сторон, чтобы дать ему проход. В своем древесном маскараде они прятали от него под мантией разросшейся листвы человеческие отростки. Но, сомкнувшись за его спиной, они сбросили маскировку, явив слияния куда неестественнее и ужаснее, чем он помнил. Каждое мгновение они меняли форму, словно видения в кошмаре, и Адомфа не был уверен, дерево перед ним или цветок, мужчина или женщина. Листва билась в конвульсиях, мельтешили извивающиеся тела и конечности. Затем неуловимым образом все изменилось, и ему показалось, что растения больше не врастают корнями в землю, а перемещаются на причудливых ногах, пляшут вокруг него, словно танцоры на безумном празднестве.
Тени, которые были одновременно растениями и людьми, кружились и кружились вокруг Адомфы, пока в голове у него не закружился такой же хоровод. Он слышал шум деревьев, которые раскачивает ураганный ветер, ропот мириад знакомых голосов, что звали его по имени, проклинали и умоляли, насмехались и увещевали: воины, советники, рабы, куртизанки, кастраты и наложницы. И над всем этим зловещий багровый шар сиял еще ярче, а жар становился все невыносимее. Как будто все живое в саду восстало, завертелось и вспыхнуло, устремившись к адской кульминации.
Царь Адомфа совершенно забыл о Дверуласе и его черной магии. Его распалял восставший из ада шар, и царь как будто разделял экстаз и танец смутных фигур, что вращались вокруг. Безумный ихор вскипал в его крови; он воображал удовольствия, которых никогда не испытывал и о которых не подозревал, – удовольствия, недоступные смертному.
Затем посреди этой фантасмагории раздался голос, скрежещущий, словно ржавая петля в крышке саркофага. Слов Адомфа не расслышал, но, вероятно, то было заклинание тишины, ибо сад мигом погрузился в молчание. Царь оцепенел, ибо голос принадлежал колдуну Дверуласу! Адомфа дико озирался, ошеломленный, сбитый с толку, а вокруг неподвижно возвышались растения с пышной листвой. Прямо пред ним рос куст, в котором царь с трудом узнал дедайм; ствол-луковицу и длинные ветви покрывала грива темных, похожих на волосы нитей.
Медленно и осторожно две верхние ветви опустились, и их концы оказались перед лицом Адомфы. Из листвы возникли изящные кисти Туломеи и принялись гладить его щеки с ловкостью и пылом, которых он не забыл. В то же мгновение из широкой и плоской верхушки дедайма, покрытой густой порослью волос, словно из сгорбленных плеч, появилась маленькая усохшая голова Дверуласа…
В невыразимом ужасе взирая на раздавленный череп, покрытый запекшейся кровью, на черные высохшие черты, на глаза, что светились в глубоких впадинах, словно раздуваемые демонами угли, Адомфа почувствовал, что на него со всех сторон напирает толпа. В саду безумных слияний и колдовских превращений больше не было деревьев. В раскаленном воздухе перед ним проплывали лица, которые царь слишком хорошо знал, и эти лица искажала злобная ярость и неутолимая жажда мести. По иронии судьбы, которую оценил бы только Дверулас, нежные пальцы Туломеи продолжали ласкать лицо царя, пока бесчисленные руки разрывали в клочья его одежду и раздирали ногтями его плоть.
Великий бог Ауто
Полагаю, присутствующие здесь особи – мужские, женские, двуполые и бесполые – уже почерпнули из моих прежних лекций по археологии всю дошедшую до нас достоверную и недостоверную информацию о примитивно-реалистических искусствах и литературе древних хамурриканцев. Мне стоило немалых усилий – ввиду фрагментарности сохранившихся артефактов – донести до вас представление об их причудливо-безобразных постройках и нелепых механизмах.
Помимо этого, вы ознакомились с их правовыми и экономическими системами – невообразимо закоснелыми, коррумпированными и неэффективными, – а также с мешаниной из дремучих предрассудков и обрывочных знаний, которым они безосновательно присвоили священное имя «науки». Вы наверняка позабавились, слушая мой рассказ об их смехотворных любовных и социальных обычаях, и наверняка ужаснулись описанию их чудовищного пристрастия ко всем видам насилия и жестокости.