Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 104)

На полпути между полуночью и рассветом, когда остров остался далеко позади, рулевой заметил на фоне заходящей луны быстро надвигающуюся стену черных как смоль туч. Стена в небесах росла, постепенно расползаясь и гремя раскатами, точно с грохотом рушились башни; наконец она достигла галер Эуворана и погнала их вперед сквозь хаос, будто ураганы из глубин преисподней вырвались на волю. Галеры разбросало, и на рассвете царская квадрирема осталась одна посреди бушующих волн, а ее мачта была вдребезги разбита вместе с веслами из ярры; ибо для демонов бури галера была всего лишь игрушкой.

Три дня и три ночи, без единого проблеска звезд или солнца в бушующем мраке, галеру мотало по воле волн в водовороте стихий, что низвергались в бездонную пропасть за гранью этого мира. Рано утром четвертого дня тучи отчасти разошлись, но ветер еще рвал и метал, дыша погибелью. Затем впереди смутно замаячила тонкая полоска земли, но рулевой и гребцы были бессильны развернуть обреченную галеру. Вскоре, ломая резной нос и оглушительно треща обшивкой, она врезалась в риф, скрытый летящей пеной, и ее нижние палубы немедленно ушли под воду; судно накренилось, корму задрало вверх, вода вспенилась у фальшбортов с подветренной стороны.

Берег за рифом, едва проступавший сквозь яростно пенящуюся завесу, был угрюм, скалист и суров, а надежда достичь его ничтожна. Не дожидаясь, пока галера уйдет на дно, Эуворан привязал себя пальмовым канатом к пустой бочке из-под вина и бросился в бушующее море с накренившейся палубы, а те из его людей, кто не захлебнулся в трюме и не был сметен за борт ураганом, прыгнули вслед за ним: кто – надеясь доплыть до берега сам, кто – цепляясь за бочки, рангоуты и доски. Большинство нашли смерть в бурлящих водоворотах, кто-то разбился о скалы; из всей команды выжил и выбрался на сушу только царь, в ком жестокое море не сумело погасить искру жизни.

Чуть не захлебнувшись морской водой, царь без чувств лежал там, где прибой вышвырнул его на пологий пляж. Вскоре шторм усмирил свой гнев, гребни волн опали, на небе проступили жемчужные облака, и солнце, поднявшись над скалами, посмотрело на Эуворана с безукоризненно-ясной лазури небес. И царь, в чьих ушах еще яростно бились волны, смутно, как во сне, услышал крик неизвестной птицы. Открыв глаза, он узрел между собой и солнцем парящее на распростертых крыльях разноцветное перистое великолепие, что звалось газолбой. Снова издав резкий и пронзительный крик, похожий на крик павлина, птица на миг зависла над ним, а затем скрылась в расщелине между скалами.

Позабыв о невзгодах и потере гордых боевых галер, Эуворан поспешно отвязал себя от бочки и шатаясь последовал за птицей. И хотя теперь он был безоружен, царю казалось, что пророчество Геола вот-вот исполнится. Вооружившись вместо дубинки доской, которую прибило к берегу, и подобрав с песка тяжелую гальку, он пошел вслед за газолбой.

За расселиной в высоких скалах открывалась покойная долина с тихими ручьями, буйной растительностью и пахучими восточными кустарниками в цвету. Перед изумленным взором Эуворана с ветки на ветку сновало множество птиц в ярком оперении газолбы, но среди них он ни за что не узнал бы ту, за которой гонялся, по праву считая ее перистым украшением своей потерянной короны. Количество этих птиц не укладывалось в голове, ибо сам царь и его народ привыкли считать газолбу единственной в своем роде, как и прочие части короны Устайма. Выходило, что его предки были обмануты моряками, которые клялись, будто птица, убитая ими на далеком острове, была последней представительницей своего вида.

И все же, хотя гнев и смятение были в его сердце, Эуворан решил, что в Устайме любая птица из стаи сойдет за реликвию и талисман его царствования и оправдает его странствия среди рассветных островов. Отважно швыряя палки и камни, он попытался сбить одну из газолб. Но птицы, наполняя воздух трепетанием великолепных царственных перьев и отвратительно вереща, перелетали с дерева на дерево. Наконец, то ли благодаря собственной меткости, то ли по воле случая, Эуворан убил-таки свою газолбу.

Направившись к упавшей птице, царь заметил мужчину в изодранной одежде грубого покроя, вооруженного примитивным луком; с плеча мужчины свисала связка газолб, перемотанная жестким стеблем травы. На голове его красовалось не что-нибудь, а головной убор из кожи и перьев газолбы! Незнакомец зашагал к царю, что-то неразборчиво крича в спутанную бороду; Эуворан воззрился на него с удивлением и гневом и воскликнул:

– Мерзкий раб, как смеешь ты убивать птицу, священную для царей Устайма?! Разве тебе неведомо, что только цари могут носить ее на голове? Я, царь Эуворан, заставлю тебя жестоко заплатить за твои преступные деяния.

В ответ на это, странно поглядывая на Эуворана, незнакомец разразился издевательским хохотом, как будто считал, что царь несколько повредился умом. Казалось, его смешил сам облик царя, чья мантия перепачкалась, смялась и стояла колом от соленой морской воды, а тюрбан унесли морские волны, обнажив лысину. Отсмеявшись, незнакомец сказал:

– Поистине это первая и единственная шутка, услышанная мною за девять лет, поэтому ты должен простить мне этот смех. Девять лет назад я, капитан корабля из далекой земли на юго-западе, что зовется Уллотрой, и единственный выживший из команды, потерпел крушение у берегов этого острова. Все эти годы я беседовал сам с собой, ибо остров удален от морских путей и нет здесь народу, кроме птиц. А что до твоих вопросов, то на них я легко отвечу: я убиваю птиц, чтобы не страдать от голода, ибо на острове больше нет ничего съедобного, кроме кореньев и ягод. А их шкуру и перья ношу на голове, ибо мой тарбуш забрали волны, когда грубо выбросили меня на берег. Мне неведомы странные законы, о которых ты толкуешь, и меня они не волнуют, потому что на острове нет царей, да и вообще никого, кроме нас с тобой, а я сильнее тебя и лучше вооружен. Поэтому будь благоразумен, царь Эуворан, и, поскольку ты сам убил птицу, советую тебе поднять ее и последовать со мной. Может статься, я научу тебя запекать ее на вертеле: полагаю, ты привык иметь дело с готовыми блюдами и ничего не смыслишь в стряпне.

Когда царь услышал эти слова, гнев угас в его груди, как пламя, которому не хватает масла. Он ясно видел то бедственное положение, в которое угодил, и только теперь с горечью разглядел иронию в пророчестве Геола. Царь понимал, что обломки его флота разбросаны по затерянным островам или унесены морями, куда не заплывают мореходы. Царю пришло в голову, что ему никогда больше не видать мраморных стен Арамоама, не нежиться в роскоши, не вершить правосудия, стоя меж палачом и пыточных дел мастером, не носить корону с газолбой, внимая рукоплесканиям подданных. Поэтому, будучи все-таки отчасти в своем уме, он подчинился судьбе своей и сказал капитану:

– Твои слова не лишены смысла. Поэтому веди меня за собой.

Нагруженные честно добытыми трофеями, Эуворан с капитаном, которого звали Наз Оббамар, дружно двинулись в сторону пещеры в скалистом склоне холма в глубине острова, где обитал капитан. Там Наз Оббамар развел костер из сухих кедровых веток и показал царю, как ощипывать и правильно жарить птицу, медленно поворачивая ее на ветке коричника над огнем. Голодный Эуворан обнаружил, что мясо газолбы вполне съедобно, хотя несколько суховато и обладает резким привкусом. Покончив с трапезой, Наз Оббамар принес из пещеры грубый кувшин из местной глины – в кувшине было вино, которое капитан делал из неких местных ягод. По очереди отхлебывая из кувшина, они поведали друг другу о своих приключениях, на время забыв о скудости и безысходности собственной участи.

Вдвоем они поселились на острове, где убивали и поедали газолб ради утоления голода. Иногда, чтобы побаловать себя, они убивали и ели других птиц, которые редко встречались на острове, хотя, вероятно, водились в Устайме и Уллотрое. Царь Эуворан соорудил себе головной убор из шкуры и перьев газолбы, как поступил до него капитан Наз Оббамар. И эти головные уборы они оба носили до конца своих дней.

Вултум

Со стороны могло показаться, что у Боба Хейнса и Пола Септимуса Ченлера мало общего, кроме затруднительного положения, в котором они оказались – в чужом мире, да еще с пустыми карманами.

Хейнс, третий пилот эфирного лайнера, был обвинен в нарушении субординации и оставлен в Игнархе, торговой столице и единственном космическом порту Марса. Обвинение против него выдвинули из личной неприязни, однако с той поры Хейнс так и не нашел работы; месячное жалованье, выплаченное при увольнении, было с ужасающей скоростью поглощено пиратскими расценками «Теллурианского отеля».

Ченлер, профессиональный писатель-фантаст, прилетел на Марс с похвальным стремлением поставить свой литературный дар на прочный фундамент наблюдений и опыта, ибо одного живого воображения, которое было его коньком, не хватало. Неиссякаемый оптимист, к тому же не друживший с арифметикой, он отправился в этот амбициозный полет, не озаботившись хорошенько все просчитать. Деньги закончились спустя несколько недель, а свежих гонораров от издателя пока не случилось.